Полицейская эстетика. Литература, кино и тайная полиция в советскую эпоху

Усилием памяти и ясного рассудка он устанавливает для себя, что действительно разбил стакан, и рассматривает возможность сказать правду, причем, тут же добавляет он, правду объективную: «Если я признаю, что разбил его, я говорю правду (объективную правду), а коль скоро я говорю правду, я должен идти до конца и признать, что Него высказывался против режима. (Это и есть цель ночной встречи)» [Steinhardt 1997: 12–13] (Курсив автора). Добавление в скобках (объективную правду) отмечает тот самый момент, когда для Штайнхардта вопрос, говорить ли объективную правду, оказывается спорным. Ведь с этого момента правда делится на категории: есть разные ее типы, виды и степени, и вот уже появляется возможность высказать другую правду, не объективную. Для Штайнхардта говорить объективную правду было самым базовым моральным законом внешнего мира. В допросной, однако, эта объективная правда переименовывается в правду факта, которая предстает не только суженной и опрощенной, но и морально скомпрометированной. Ведь следователям не нужно ничего, кроме этой правды факта, точных воспоминаний Штайнхардта об обеде. Оказавшаяся осведомительницей подруга не лжет, но повторяет объективную правду «с точностью памяти компьютера» [Steinhardt 1997: 12]. Проблема в том, что, как только на сцене появляется следователь, эта правда становится объектом экстраполяции, глубоко ее политизирующей и превращающей в доказательство вины. Штайнхардт описывает типичный диалог между дознавателем и подозреваемым: «Вы были в доме Георге Флориана? – Да». Но вместо этого невинного ответа следователь записывает «Да, я признаю, что бывал в конспиративном жилье на улице… номер дома… где вступал в преступные отношения с фашистом Георге Флорианом» [Steinhardt 1997: 169]. Сходным образом объективно правдивые ответы Штайнхардта – да, он разбил стакан – будут приравнены по пристрастной логике дознавателя к обличающему свидетельству против его друга Него: разбитый стакан послужит доказательством напряженной обстановки во время обеда, так как Него высказывался против режима.

Поэтому Штайнхардт отказался отвечать на вопрос о разбитом стакане, не соглашаясь ни просто подтвердить версию следователя, ни сказать объективную правду. Вместо этого он находит «третий выход, неожиданный и странный: ложь» [Steinhardt 1997: 14]. Чтобы не обвинить своего друга, он упрямо утверждает, что не может вспомнить эпизода с разбитым стаканом, хотя на самом деле осколки стакана четко отпечатались в его памяти. Эта простая ложь заключает в себе возможность понять и предвидеть логику допрашивающего и составить ответ, который последний сочтет невинным и никого не изобличающим. В то же время от Штайнхардта требуется отречься от своих прежних ценностей, таких как объективная правда, чтобы выразить фундаментальную истину, в которую он верит, – свою и Него невиновность. Это опасный путь, поскольку, как объясняет «КУБАРК», давление на подозреваемого с целью заставить его отречься от своих ценностей – это конечная цель допроса:

По мере того как виды и звуки внешнего мира выцветают, его важность для допрашиваемого также снижается. Мир заменяют допросная, два ее обитателя [подозреваемый и следователь] и меняющиеся отношения между ними. По мере допроса субъект раскрывается или закрывается скорее в соответствии с ценностями мира допроса, чем мира внешнего [KUBARK 1963: 58].