Полоцкая война. Очерки истории русско-литовского противостояния времен Ивана Грозного. 1562-1570

Давая им характеристику, русский книжник писал, что «того же лета (т. е. 7070 или 1561/62 г. – В. П.) марта с 25 дни, как с Литовским королем перемирие отошло, и царь и великий князь велел быти на Луках царю Симеону Касаевичю Казанскому¹⁶⁷ да царевичу Кайбуле¹⁶⁸ да бояром и воеводам князю Ивану Ивановичу Пронскому да князю Ондрею Михайловичю Курбьскому да Петру Васильевичю Морозову и иным своим воеводам со многими людми». И дальше он сообщал, что государь «в Холму велел быти бояром своим князю Ивану Федоровичю Мстиславскому да князю Петру Ивановичи) Шуйскому да князю Петру Семеновичю Серебреного со многими людми». Третья рать, по его словам, собиралась в Дорогобуже («а в Дорогобуже велел царь и великий князь бытии бояром и воеводам князю Петру Михайловичу Щенятеву да князю Ондрею Ивановичю Нохтеву-Суздальскому да князю Петру Семеновичу Серебреному со многими людми»)¹⁶⁹.

Сравнивая эту запись с разрядами¹⁷⁰, можно составить представление о составе и задачах русских ратей 2-го стратегического эшелона накануне войны. В Великих Луках и в Дорогобуже стояли вспомогательные «лехкие» рати, которые должны были разорять вражеские земли стремительными рейдами. Об этом говорит и включение в состав великолукской рати татарского контингента (несколько сот всадников), и состав воевод – не самых «дородных» (один только лишь князь И.И. Пронский сумел подняться до первого воеводы Передового полка¹⁷¹, т. е. третьего в иерархии полковых воевод русского войска того времени).

Совсем другое дело холмское войско. В источниках названы лишь три воеводы, стоявшие во его главе, но два из них относились к русской военной элите того времени. Боярину князю И.Ф. Мстиславскому, знатнейшему аристократу¹⁷², третьему, после Ивана Грозного и князя И.Д. Бельского, «столпу царства», ветерану многих походов и неоднократно бывавшему «большим воеводой», немногим уступал в чести Рюрикович князь П.И. Шуйский, «принц крови» (определение Г.В. Абрамовича)¹⁷³, пользовавшийся немалым доверием самого царя. Этому войску в предстоящем походе отводилась особая роль. Расположение Холма позволяет предположить, что здесь должны были собраться служилые «города» Тверской земли и прилежащих к ней уездов, набранные в северных городах ратные люди, и это войско «подперло» бы собой великолукскую рать, выступавшей его авангардом. И если целью кампании 1562 г. должна была стать осада Полоцка (или Витебска?), то, вероятно, в Невеле должны были собраться в итоге и полки из Великих Лук, и из Холма, и сам государь со своим двором и нарядом.

Сам же Иван Грозный, согласно летописи, 21 мая 1562 г. «пошел на свое дело Литовское, а стояти ему в Можайску». Туда он прибыл 24 мая, сопровождаемый казанским «царем» Александром¹⁷⁴, «боярами и детьми боярскими многими»¹⁷⁵. Здесь царь сделал продолжительную остановку, вызванную, видимо, желанием уяснить намерения крымского «царя» и уточнить, что замышляет «брат Жигимонт».

Беспокойство у царя вызвала активность литовцев и поляков на смоленском и псковском направлениях. Так, Псковская летопись сообщала, что в начале мая, «по Николине дни, на седьмой недели по Пасце», приходили «литовские люди» к Опочке и «хотели посад зажечи, и гражане не дали зажечи посаду, за надолобами отбилися; и многых от них постреляли з города». Расстроенная неудачей «Литва» отправилась разорять окрестности городка, «семь волостей вывоевала», пожгла монастыри, а на обратном пути опустошила Себежскую волость¹⁷⁶. Этот поход, похоже, был инициативой польских наемников, недовольных задержками с выплатой жалованья и нехваткой провианта и фуража. Еще в июне Сигизмунд писал Б. Корсаку, что «пан гетман войска польского и все рыцерство того войска, приславши до его кролевское м[и]л[о]сти в некоторых потребах, межи инъшими речми и о том писали и въсказали, их тут, в дешнем край, живности на себе и на кони свои достати и купити не могут, а хотя што и достанут, ино дорого платити мусят»¹⁷⁷.