Понятие политического

Здесь весьма уместно слово «суверенитет», равно как и слово «единство». Оба они отнюдь не означают, что каждая частность существования каждого человека, принадлежащего к некоторому политическому единству, должна была бы определяться, исходя из политического, и подчиняться его командам, или же что некая нейтралистская система должна была бы уничтожить всякую иную организацию или корпорацию. Может быть так, что хозяйственные соображения окажутся сильнее всего, что желает правительство якобы хозяйственно нейтрального государства; в религиозных убеждениях власть якобы конфессионально нейтрального государства равным образом легко обнаруживает свои пределы. Речь же всегда идет о случае конфликта. Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что они принимают решение о серьезном обороте дел, исходя из своих специфических критериев, то именно здесь они и стали новой субстанцией политического единства. Если они недостаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, решение о которой принято вопреки их интересам и принципам, то обнаруживается, что критической точки политического они не достигли. Если они достаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, желательную их государственному руководству, но противоречащую их интересам или принципам, однако недостаточно могущественны, чтобы самостоятельно, по своим критериям и по своему решению объявлять (bestimmen) войну, то в этом случае никакой единой политической величины в наличии больше нет. Как бы там ни было: вследствие ориентации на возможность серьезного оборота дел, т. е. действительной борьбы против действительного врага, политическое единство необходимо является либо основополагающим единством для образования групп друзей или врагов и в этом (а не в каком-либо абсолютистском смысле) оказывается суверенным, или же его вообще нет в наличии.

Когда стало понятно, какое огромное политическое значение присуще хозяйственным объединениям внутри государства, и в особенности, когда заметили рост профсоюзов, во власти которых такое хозяйственное средство принуждения, как стачка, против которой во многом бессильны были законы государства, тогда несколько преждевременно объявили о смерти и конце государства. Это, сколько я могу видеть, стало настоящей доктриной лишь с 1906—1907 гг. у французских синдикалистов.[449] Самый известный из теоретиков государства в этом контексте — Дюги; начиная с 1901 г., он пытался опровергнуть понятие суверенитета и представление о личности государства, очень метко поражая некоторыми аргументами некритическую метафизику государства и его персонификацию, которые, в конечном счете, были лишь пережитком эпохи княжеского абсолютизма. Однако в существенном аргументы Дюги все-таки бьют мимо цели, не затрагивая собственный политический смысл идеи суверенитета. То же самое можно сказать и о так называемой плюралистической теории государства Дж. Д. Г. Коула и Гарольда Дж. Ласки,[450] возникшей несколько позже в англосаксонских странах. Ее плюрализм состоит в том, чтобы отрицать суверенное единство государства, т. е. отрицать политическое единство, и все снова и снова подчеркивать, что отдельный человек живет в многоразличных социальных связях и контактах: он — член религиозного общества, нации, профсоюза, семьи, спортивного клуба и многих других «ассоциаций», которые от случая к случаю по-разному сильно распоряжаются им и обязывают его во «множественности обязательств верности и лояльностей», причем ни об одной из этих ассоциаций нельзя будет сказать, что она — безусловно главенствующая и суверенная. Напротив, разные «ассоциации» могут оказаться, каждая в разной области, самыми сильными, и конфликт обязательств лояльности и верности может разрешаться лишь от случая к случаю. Можно было бы, например, представить себе, что члены профсоюза, если это объединение бросает лозунг «больше не посещать церковь», тем не менее, идут в церковь, однако одновременно, они точно так же не следуют и воззванию выйти из профсоюза, выпущенному церковью.