Понятие политического

С выходом в свет «Политического романтизма» совпадают важные изменения в жизни Шмитта. В делах личных нарастает отчуждение в отношениях с женой, появляются новые увлечения.[691] В делах научных начинается поразительный, даже на фоне известной продуктивности Шмитта, взлет. В делах карьерных у него самое удачное стечение обстоятельств: получение профессорской должности в уважаемом университете, общение с кругом выдающихся коллег в благоприятной для его творчества среде. Способный, подающий большие надежды, но медленно, с трудом пробивающийся наверх молодой юрист, каким был Шмитт в 10-е гг., становится заметным, все более востребованным профессором, труды которого оказывают значительное влияние на духовную жизнь Германии. Пожалуй, никто не сказал о его тогдашнем значении более выразительно, чем Хуго Балль, один из основателей дадаизма.[692] В 1923 г. в письме жене Балль писал: «Я штудировал работы боннского профессора Шмитта месяцами. Он важнее для Германии, чем вся Рейнская область, включая угольные шахты. Мне редко приходилось заниматься какой-либо еще философией с таким же напряжением, а ведь это — философия права. Но для немецкого языка и немецкого юридизма — это великий триумф. Шмитт даже более точен, чем Кант, и строг, словно испанский Великий Инквизитор, если речь идет об идеях. Это хорошо, это мощно разрастется и даст опору, даже если прочитать его смогут лишь немногие».[693] В следующем году Балль опубликовал в католическом журнале «Hochland» большую статью «Политическая теология Карла Шмитта», которая начинается с не менее восторженных оценок. Балль говорит, что Шмитт относится «к немногим немецким ученым, способным справиться с профессиональными рисками современного преподавания в университете». Он добавляет, что Шмитт, возможно, «впервые учредил и воплотил тип нового немецкого ученого».[694] Конечно, тон его статьи — чрезмерно восторженный, да и отношения между Баллем и Шмиттом вскоре ухудшились, а потом и вовсе завершились разрывом, но примечательно, что это вообще могло быть публично высказано в то время одним из самых заметных немецких интеллектуалов. Балль называет Шмитта в письме «боннским профессором», но познакомились они еще в Мюнхене, в 1919 году; в Бонн Шмитт перебрался уже после того, как в течение одного семестра 1921 г. преподавал в университете Грайфсвальда. Провожали его с большой грустью и, как говорит Меринг, чуть ли не в отчаянии: средств удержать его у Высшей торговой школы Мюнхена не было.[695] Впрочем, университет Грайфсвальда, где Шмитт получил свое первое профессорское место, был маленький, новый, бедный, очень провинциальный и очень протестантский. Друзья не то поздравляли его с профессурой, не то сочувствовали и советовали продержаться. Рекомендовал Шмитта известный юрист Рудольф Сменд,[696] и он же, будучи лично еще не знаком с ним, написал рекомендацию для Боннского университета. Обстоятельства сложились так, что в Бонн Шмитт попал только после Грайфсвальда. Только в Бонне он стал подлинно политической фигурой в цехе немецких юристов. То характерное для Шмитта сочетание юридического, философского, теологического и политического, которое, особенно в смысле актуальной политики, становится тем более внятным в его трудах, начиная, видимо, с брошюры «Духовноисторическое состояние современного парламентаризма» (1923), сложилось за несколько лет. За время пребывания в Бонне Шмитт успел завязать важные дружеские связи, которые потом по-разному отзывались в его биографии. Так, дружеские отношения связывали его с Вальдемаром Гурьяном (1901—1954),[697] католическим публицистом, только что защитившим диссертацию у Макса Шелера. Гурьян много занимался социально-политическими идеями французского католицизма, а после прихода нацистов к власти эмигрировал. Именно он назвал впоследствии Шмитта «юристом короны Третьего рейха» и написал статью, выразительно напоминавшую новым хозяевам Германии о слишком сомнительном, с нацистской точки зрения, прошлом Шмитта, что было использовано в интриге против него, чреватой тяжелыми последствиями. Но в начале 20-х гг. до этого было еще далеко. В то же время Шмитт близко познакомился с протестантским богословом Эриком Петерсоном (1890—1960), который через несколько лет, не без сильного влияния Шмитта и Гурьяна, перешел в католичество.[698] Петерсон в 1926 г. был гражданским свидетелем на свадьбе Шмитта и Душки Тодорович. Петерсон был столь сильно привязан к Шмитту, что даже переезд того в другую часть города, из-за чего они стали видеться реже, воспринял с огорчением. Когда Шмитт покинул Бонн, Петерсон рассматривал это как тяжелую потерю и старался найти место работы поближе к другу. Их отношения достигли пика в 1932 г., когда они предприняли совместное путешествие в Рим, а потом их пути разошлись. Небольшая книга Петерсона «Монотеизм как политическая проблема»[699] (1935) сыграла, как мы увидим, большую роль в рецепции одного из важнейших тезисов Шмитта.