Понятие политического

Перед Шмиттом стояла двоякая задача: необходимо было очистить понятие диктатуры от тех наслоений, которыми было богато его обиходное употребление, и прояснить его правовой статус, соотнести диктатуру и право. Диктатура — не просто политический, но политике-правовой феномен. Критикуя романтиков, Шмитт проводил различие между подлинным и неподлинным, романтическим в политике и указывал в этой связи на ключевое значение права. «Критерий [подлинности] состоит в том, имеется ли в наличии способность к различению права и неправа. Она есть принцип всякой политической энергии — как революционной, которая ссылается на права природы или человечества, так и консервативной, которая ссылается на историческое право. Философия легитимности также признает различие права и неправа, она только противопоставляет исторически благоприобретенные права естественно-правовому различению права и сугубо фактической власти».[702] Серьезность означает для Шмитта не простое признание регулярности и принуждения в их голой фактичности, но и не одно только ограничение юридического рассмотрения интерпретацией правовой догматики. Право, словно бы мерцающее между неокантианской значимостью и позитивистской фактичностью законодательства и принуждения, во всяком случае всегда остается важным аргументом. Это находит свое продолжение в сочинении о диктатуре. «То обстоятельство, что всякая диктатура представляет собой исключение из нормы, не означает случайного отрицания любой произвольно взятой нормы. Внутренняя диалектика этого понятия состоит в том, что отрицается именно та норма, господство которой обеспечивается диктатурой в историко-политической действительности. Таким образом, может возникать противоречие между претворяемой в действительность нормой и методом такого ее претворения. Для философии права в этом состоит сущность диктатуры, а именно, во всеобщей возможности отделить нормы права от норм осуществления права. ... Именно в силу того, что ее оправдывает, диктатура приводит к упразднению существующего правового состояния, ведь речь тут идет о всевластии процедуры, нацеленной исключительно на достижение того или иного конкретного результата, об устранении того, что составляет самую суть права».[703] Это в высшей степени тонкая и сложная материя. Повторим еще раз суждение Шмитта: диктатура не просто отрицает «какие-то» нормы. Она отрицает, то есть временно упраздняет именно то, ради чего вводится. Проясним некоторые аспекты этой проблемы в самом общем и упрощенном виде.

Допустим, что правление равно управлению, а управление — эффективному достижению целей. Это сильные допущения, далеко не очевидные. Они хорошо работают, если природа целеполагания и расчета средств одна и та же: разумная, рациональная, а это, в общем, далеко не всегда так. Но если мы в начале рассуждений изолируем рациональную составляющую и рассмотрим ее саму по себе, то сможем сказать, что эффективность возрастает, когда устраняются промежуточные ступени между целеполаганием и исполнением. Если же эффективность рационального действия повышается от того, что между рациональным целеполаганием и рациональным расчетом средств больше нет препятствий, тогда окажется, что самая рациональная форма правления — диктатура, независимо от того, идет ли речь о чрезвычайном положении или рутине. Можно обосновать необходимость диктатуры как наилучшей (самой рациональной и самой эффективной) формы правления, то есть можно понять, для чего ее вводить, но нельзя понять, зачем от нее отказываться. Или можно повернуть тот же вопрос по-другому: если мы имеем дело с неограниченным в выборе целей и средств правлением, то что мешает нам всякий раз называть его диктатурой? «Тогда войну с внешним врагом и подавление мятежа внутри страны надо было бы считать не исключительными ситуациями, а исключительным случаем нормы, когда право и государство с непосредственной силой обнаруживают свой внутренний целевой характер».[704] Но это именно и не может удовлетворить Шмитта! При таком техническом рассмотрении исчезает та самая реальность права, к которому он относится столь серьезно. «Чисто технической концепции государства остается недоступна безусловная, не зависящая от целесообразности собственная ценность права».[705] Право должно быть не только в целеполагании, но и в процедуре исполнения. Рациональность права не равна рациональной эффективности действия. Дело, однако, не ограничивается проблематикой ценности права самого по себе. Вопрос стоит и о понятии государства.