Понятие политического

Чиновничество и вооруженные силы государства — если рассматривать их лишь как технический аппарат в руках правительства — сами по себе не являются ни источником собственной легальности, ни основанием своей легитимности, и потому они не могли бы быть основой того государства администрации, которое естественным образом нуждается в бюрократическом аппарате. В различных формах и видах государства «бюрократия» нередко сохраняет нейтральность, выступая только как технический инструмент, который — пусть даже с некоторой оговоркой, например, с учетом «благоприобретенных чиновничьих прав» — может служить самым разным, даже противоположным политическим направлениям. «Ведь чиновник, — как отмечает Рудольф Сменд, — должен уметь действовать и по-другому».[320] В социологии Макса Вебера слово «бюрократия» имеет прежде всего следующий смысл: будучи категорией, якобы «свободной от ценностей», она должна вывести на передний план все то технико-рационалистическое и ценностно-нейтральное, что характерно для машинерии чиновничьего аппарата, заинтересованного, прежде всего, в своем бесперебойном функционировании. Правда, в ситуации немецкого предвоенного государства такое понимание бюрократии выглядит в высшей степени полемично — в нем профессиональное чиновничество (как нечто «неполитически-техническое») неправильно противопоставляется парламенту, в котором, как известно, Макс Вебер еще усматривал средство политического отбора вождей и формирования политической элиты. Французский термин «бюрократия» действительно имеет в виду нечто инструментальное: парламентаризму Французской республики удалось искоренить всякую мысль о том, что армия и чиновничество имеют свою собственную легальность или легитимность — или же могут своими силами их обосновать; кроме того, она с отвращением отвергла как всякую связь с династической легитимностью королевского дома, так и бонапартистские контакты с плебисцитарно-демократической легитимностью [6]. Что касается Германии, то в XIX в. она, вместе со своим чиновничеством, разделилась на множество конституционных монархий. В итоге и по сей день у нас нет прямой организационной связи с целым нашего национального единства, а также с парламентским представительством всего немецкого народа в рейхстаге. Своеобразие конституционной монархии позволило чиновничеству сохранить и легитимную основу самой монархии, и легальность государства законодательства. Однако не стоит забывать о том, на что недавно (а именно на конференции по государственному праву, состоявшейся в Галле в 1931 г.) обратил внимание Ганс Гербер, показавший, что без прочного правового статуса профессионального чиновничества такой вид «правового государства» — т. е. государство законодательства — был бы попросту немыслим. Я считаю, что в этой правильной точке зрения находит свое выражение тот исторический факт, что профессиональное чиновничество представляет собой нечто большее, чем один только «аппарат», который «функционирует» в руках какой угодно системы; что, напротив, элементы подлинной элиты, созидающей авторитет и легитимность (элиты в том смысле этого слова, какой вкладывает в него социология государства), могут формироваться в том сложившемся профессиональном сословии, которому доверено соблюдение общественных интересов: здесь речь идет о таких качествах, как неподкупность, отвращение к наживе, образование, чувство долга и верность, а также определенные, хотя и ослабленные тенденции к кооптации из своей собственной среды. Если эти три требования — стабильность, качество и кооптация — я вляются отличительными признаками политической элиты, отвечающей за стабильность государства, тогда немецкое чиновничество xix в. можно рассматривать как подобную элите силу немецкой государственной жизни (лишь с той оговоркой, что как раз решающее качество всякой политической элиты, а именно способность и готовность пойти на опасности политического, так и не проявилось).