Понятие политического

Своеобразный рационализм системы легальности явно оборачивается здесь своей противоположностью, и этот процесс, весьма характерный для сегодняшней ситуации, в которой находится парламентское государство законодательства, мы более подробно рассмотрим в следующих главах. Говоря о понятии легальности, необходимо — в историческом и концептуальном аспектах — обратить внимание на то, что оно является проблемой и вопросом парламентского государства законодательства со всем его нормативизмом. От княжеского абсолютизма оно наследует созданную этим абсолютизмом ситуацию, а именно ситуацию упразднения всякого права на сопротивление и «великое право» на безусловное послушание, но кроме того, оно освящает его легальностью [5], которую утверждает с помощью своих всеобщих, заранее установленных норм. Что касается государства юрисдикции и государства администрации, то они остаются в теснейшей, прямой связи с конкретной ситуацией и потому вполне конкретны в своем присутствии. В свою очередь, государство правления в лице своего главы или правящего совета, облеченного должным достоинством, тоже обладает всеми качествами репрезентации. А вот государство законодательства в силу главенствующего в нем принципа всеобщих и заранее установленных норм, а также в силу различения закона и его исполнения, т. е. законодательной и исполнительной властей, перемещается в совершенно другую сферу и, разумеется, страдает некоторой отвлеченностью. До тех пор, пока жива вера в рациональность и идеальность его нормативизма — а это имеет место в те эпохи и у тех народов, которые еще могут жить (типично картезианской) верой в idées générales[318] — такое государство (именно поэтому) предстает как нечто более высокое и более идеальное. Кроме того, в течение всего этого времени оно может ссылаться на данное многотысячелетнее различение и, так сказать, брать в актив древний этос, противопоставляя номос голому тесмосу,[319] противополагая ratio одной лишь voluntas, разум — слепой, лишенной всяких норм воле, идею основанного на нормах и потому «просчитываемого» права — простой целесообразности мер и повелений, зависящей от переменчивой ситуации, рационализм как основу разума — прагматизму и эмоциям, идеализм и подлинное право — утилитаризму, ценность и долженствование — давлению и нужде обстоятельств. Репрезентативное государство правления со всеми его gloire и honneur представляется ему всего лишь безнравственной диктатурой, государство администрации — тоже бездушной диктатурой, лишенной всяческих норм, средневековое государство юрисдикции — враждебным прогрессу рассадником феодальных и вообще сословных привилегий. Оно подчеркивает, что пафосная и легитимирующая формула «именем закона» остается совершенно самостоятельной и незыблемой, и ею, по крайней мере, нельзя обосновать какие-либо меры, предпринимаемые государством администрации. Ведь, в отличие от «равенства перед законом», нет никакого «равенства перед мерой». Кроме того, если я выношу правовое суждение, определяю наказания и вообще выступаю как авторитет, я могу делать все это только «именем закона», но не «именем целесообразности», «объективной необходимости» и уж тем более не «именем сложившихся обстоятельств». Если бы приговоры суда выносились и исполнялись не именем короля, народа или закона, а «именем той или иной предпринимаемой меры», если бы один человек захотел привести другого к присяге этим мерам и потребовал, чтобы тот поклялся «в верности мере», это был бы явный гротеск.