Понимая себя: взгляд психотерапевта

Я начинал работать в маленьком городке в Казахстане, в психиатрической больнице, расположенной в совершенно неприспособленном помещении, с трудом отбитом главным врачом у городских властей. Новая больница только начинала строиться. А в этой больше 400 пациентов находились в помещении человек на 90—100, и условия были просто ужасные. Был у нас пациент лет 32–33 с шизофренией. Он был убежден, что у него сгнили и отсутствуют органы пищеварения. Вечно грязный, дурно пахнущий, он сначала отучил нас класть что-либо в карманы халатов, а потом мы и вовсе зашили их. Дело в том, что он постоянно требовал обследований и подбрасывал нам в карманы свой кал для анализов. На моей памяти это продолжалось больше года. Но вот мы наконец перебрались в новую больницу. Я встретил его в коридоре дня через три – хрустяще-чистого и сияющего. Он остановил меня и сказал: «В.Е., знаете, нас в палате всего четверо, у меня пижама и… (восторженно перечисляет все, что под ней), и тапочки… и своя кровать, а на ней (подробно все – от матраса до наволочки), и тумбочка своя, и два полотенца, на одном (смущенно) пятнышко, но я уже три раза им вытирался». Он говорил взахлеб, как получивший давно вымечтанную игрушку ребенок, уже не веривший в то, что может ее когда-нибудь получить. И с калом в наших карманах было покончено, хотя бред его никуда не делся.

А его соседом по палате был Петр – подобранный на вокзале бомж с тяжелой формой эпилепсии и еще более утяжеляющим ее алкоголизмом. Частые большие судорожные припадки и особенно эпилептические дисфории, в которых он был безудержно и слепо агрессивен, мог ногами избить ослабленного и давно уже не поднимающегося больного, делали его бичом отделения. Лечением удавалось лишь немного смягчить его поведение. Меня Петя, что называется, в упор не видел. После переезда в новую больницу он как-то затих и до мелочности педантично, как это свойственно его болезни, обследовал все в отделении. Как-то ночью меня вызвали к только что поступившему возбужденному больному. Это был недавно демобилизованный стройбатовец – Геркулес против меня! Приперев меня к стенке, он заявил, что, если я его немедленно не выпишу, он будет есть меня живьем и мясо из зубов иголкой выковыривать. В его словах если и было преувеличение, то не слишком большое. А в отделении на 120 больных – три молодые медсестры и никакого тебе спасительного телефона 911. «А у тебя иголка-то есть?» – спросил я его и, поскольку таковой не оказалось, сказал: «Ну, выписать я тебя не могу, а иголку принести могу» – и бочком-бочком от него – подумать, как быть. Отойдя шагов на пять (слава Богу, уже не стою затылком к стене), я услышал какой-то необычный звук и оглянулся. Около него стоял Петя, уже отводивший руку после удара, и очень спокойно, почти по-отечески говорил: «Ты зачем моего доктора ударил? Нельзя обижать докторов. И медсестер нельзя, и санитарок. Они нас лечат». Когда я пришел в отделение минут через двадцать, уже организовав все для введения успокаивающих лекарств, мой «людоед» на выписке еще настаивал, но в ответ на мое «не могу» лишь проворчал: «Не выпишешь до утра – сожгу и пепел по ветру развею». Это было уже лучше. Впоследствии он оказался милым парнем, с которым мы подолгу беседовали у меня в кабинете о всякой всячине под чаек с печеньем.

Этот переезд в новую больницу преподал мне много уроков. Я тогда слыхом не слыхивал о таких вещах, как, например, личное пространство, сужение которого вызывает тревогу со всеми вытекающими, вплоть до защитной агрессии, ее следствиями. Но переезд в человеческие условия наглядно и неназидательно разъяснил мне, что в разных условиях и самая тяжкая психопатология проявляется по-разному, что возможность сохранять чувство человеческого достоинства никак не менее важна, чем лекарства.