Понимая себя: взгляд психотерапевта

Прошли – и с ног осыпалась вода.Пришли – песка в пустыне не находим.

Пришли… Прошли… И вот уже уходим.На пару дней… на годы… навсегда.

* * *

Все не беда – и то, что жизнь одна,и то, что рвется, как назло, всегда, где тонко.

Хватило б только сил поднять бокал винаи женщину обнять, и приласкать ребенка.

<p>В заключение</p>

В 1990 году мне пришлось в течение двух месяцев работать в психиатрическом госпитале в США – участвовать в конференциях врачей и психологов, быть включенным наблюдателем в работе с пациентами, просто ходить по госпиталю и болтать с кем хочется, оставаться на ночные дежурства вместе с дежурным врачом и т. д. Это было впервые для меня, и многое, конечно, поражало. Например, каждую среду в так называемом спокойном отделении бывает общий для больных и персонала обед. Что-то типа шведского стола, который по очереди готовят дежурные. Сегодня могут дежурить больные, в другую среду – врач, в третью – психолог и т. д. Дежурство как дежурство: что-то среднее между приветливым хозяином, официантом и уборщиком посуды. Обед проходит за дружеским трепом, в котором незнакомому с людьми человеку трудно определить – кто здесь врачи, кто больные, кто сестры. Хотя никто не переступает при этом границ вежливости. Мы могли сидеть за столом с врачом и несколькими пациентами и обмениваться рассказами и размышлениями о «их» и «нашей» психиатрии. Со многими пациентами мы переписывались уже после моего возвращения домой. А после обеда я мог застать группу больных перед видеомагнитофоном (и не в ящике за небьющимся стеклом), смотрящих и потом обсуждающих фильм «Полет над гнездом кукушки»!

Но доконал меня суд. Каждые две недели прямо в больнице, в специальном помещении проходило судебное заседание. По всей форме – с судьей, адвокатами сторон, секретарем и проч. Помню первый наблюдавшийся мной процесс. Очень пожилой человек со старческим слабоумием подал в суд на своего врача, который необоснованно назначает ему лекарства и задерживает в больнице. Следующий процесс немногим отличался от первого. То есть, вроде и к бабке ходить не надо – и так все ясно, но иск читается, адвокат истца поддерживает его иск, адвокат врача защищает врача, судья вовсю работает, а потом следует решение. Я думал, что чего-то не понимаю, и сваливал все на свой беспомощный английский. Но после двух заседаний все-таки спросил у своего американского друга-психиатра – зачем этот очень недешевый цирк? А он, вообще-то склонный всех и вся вышучивать, посерьезнел и сказал мне примерно вот что. «Видишь ли, – сказал он, – это вроде и смешно. С одной стороны. А с другой – ничего смешного. Ну да, большинство таких судов вроде и формальны, ты прав. Но раз в месяц-два иск больного оказывается вполне обоснованным, и суд может решить, что врач не прав, обязать его исправить положение, присудить штраф или даже иногда лишить права практики. Вот ради этого суд и существует. Да, дорого. Да, на десятки дел – одно-два действительно серьезных. Вот ради них суд и существует. Ради того, чтобы интересы больных были защищены, а я бы не зарывался. К тому же, суд и меня ведь тоже защищает».

Да, у американской психиатрии свои недостатки – и немало. Но, согласитесь, в рассказанном что-то есть. И это что-то – существование психиатрии, ее взаимодействие с пациентами в четком юридическом пространстве. Думаю, что в таком пространстве элементы противостояния психиатрии и тех, кому она помогает, могут быть сведены к минимуму. В таком пространстве психиатр семью семь раз подумает, прежде чем назвать болезнью склонность пациента верить в того бога, в которого ему – пациенту, а не психиатру – хочется верить. В таком пространстве пациент остается гражданином, отвечающим за себя и за свои действия. В таком пространстве болезнь или здоровье не определяют роли «слабого» и «сильного», пользующегося правом только принимать и только назначать лечение, подчиненного и подчиняющего, лишенного права голоса ребенка и обладающего таким правом безгранично родителя.

Но существование такого пространства возможно лишь там и тогда, где и когда в самой обычной повседневной жизни диагноз перестает восприниматься как жупел, психиатр перестает быть в сознании людей исчадием ада, а общество и культура хотят и готовы видеть в психиатре равноправного партнера, а не исполнителя своих прихотей и приговоров или идеолога, подводящего «медицинский базис» под далеко не медицинские решения. Десятки раз переменятся классификации психических расстройств, появятся сотни новых лекарств и методов лечения, но без желания и умения психиатрии и общества, психиатра и пациента или члена его семьи вести диалог, соблюдая свои интересы и ища компромисс, все эти чудеса науки и техники мало что дадут.