Портрет матери

Ведь вместо того, чтобы закончиться на­шей победой, война неудержимо разраста­лась и катила, как на скором поезде, за нами следом. А мы отправились в обратную от до­ма сторону и заехали в голодный поселок, остриглись наголо, оделись в одинаковые не­красивые платья — и ничего, живем, мертвый час у нас после обеда.

Еще одна скверная перемена заставила только привычно сжаться сердце. Значит, так надо в этом беспорядке, который установился кругом. Изя теперь может врать сколько вле­зет и даже бить меня, когда захочется. Он не такой, как мы все. Его уже не потеряют ро­дители. Мама целый день не спускает с него глаз и приносит ему в постель жареную кар­тошку на сковороде. И о папе своем он все знает. Когда нас увозили с дачи, Изин папа оказался на станции и проехал с нами в од­ном поезде почти до Москвы. Теперь он пи­шет письма, от которых наша воспитательница становится задумчивой и спокойной.

А где наши папы и что теперь с нашими мамами в том, оставшемся под бомбами мире?

Изя сильнее меня в сто раз, в тысячу раз. Как самолет с пулеметами сильнее безоруж­ного человека. И мне придется спасаться са­мой как могу.

—      А знаешь, — сказала я этому до зубов вооруженному разбойнику самым приветли­вым голосом (оказывается, был у меня такой, я просто не знала), — наша речка течет до самой Волги, а по Волге плавают пароходы.

Сбитый с толку Изя нахмурился и уже не так уверенно пробормотал:

—      А мой папа...

Бормочи, бормочи. За несколько мгнове­ний, одолев бесконечно долгий путь, я стала другой и могла теперь скрыть негодование и обиду. Стыд перед собой, оттого что при­шлось отступить от справедливости, затаился. Его как будто даже и не было. Осталось одно. Если он меня сейчас здесь побьет, все-все-все кончится. Я сама перестану быть.

Меня еще никогда не били.

Как ни в чем не бывало принялась я раз­вивать свою пароходно-речную тему. Про па­роходы мне перед самой войной купили книж­ку. Я прочла ее несколько раз и помнила поч­ти наизусть.

Изя читать не умел. Он привык слушать.

Когда мои рассказы начали понемногу истощаться, открылась дверь и вошла Броня. Она разрешила нам вставать.

—      Ма-а-а-ма, — затянул осоловевший Изя. — Я спать хочу. А что ты мне купила?..

Взрослые иногда говорили при нас друг другу: «Сдали Киев», «Окружили Ленинград», «Уже под Сталинградом». Не зная географии, мы читали по лицам, что нам становится все хуже и хуже.

Про Минск никто не говорил. Если в по­селке спрашивали: «Откуда вы такие приеха­ли?», то, услышав ответ, всегда скучнели и переводили разговор на другое. Как будто Минска вообще не существовало на свете, и нечего было тратить время на всякие выдум­ки. Мы догадывались, что до нашего дома те­перь очень далеко, все дальше и дальше.

Красивая Ядвига Павловна и все молодые воспитатели вместе с маленькой медсестрой из изолятора однажды вечером уехали и больше не вернулись в детский дом. Нам ска­зали потом, что они ушли на фронт.

Ольга Александровна все чаще пропадала по делам, и ее по нескольку дней не бывало с нами. Без нее пустел дом, больше ссори­лись, громче и злее разносился по комнатам голос Брони. У нас не ладились игры, и мы то и дело выбегали на крыльцо: не появится ли на дороге знакомая повозка.

Ольга Александровна возвращалась с из­мученным лицом, привозила неполный мешок с крупой. Может, ей долго не хотели его вы­давать в неизвестном нам городе? Может, там склады с большими замками и свирепые охранники никого не подпускают близко?

Однажды она вернулась очень быстро, на­верное, с полпути и вошла в столовую, когда мы еще завтракали. В то утро Броня выдала нам лишь по кусочку ржавой селедки.

Лицо Ольги Александровны было в крас­ных пятнах. Прибежала из дома простуженная Надежда Захаровна с перевязанным горлом. Взрослые отправились через двор на кухню, и их долго не было. Потом принесли и разли­ли по тарелкам кашу.

Мы должны были в тот день идти помо­гать в колхоз. Но начался вдруг срочный пед­совет. «После, после обеда пойдете», — мах­нула рукой Надежда Захаровна, не глядя на нас.

Чем они все так расстроены?

На следующий день Ромка толкнул меня за завтраком: «Смотри, что это с Броней?» Наша распорядительница даже не подошла к дымящемуся котлу. Вместо нее раскладывала по тарелкам женщина с кухни — мы видели ее, когда помогали мыть посуду. Изе она по­ложила столько же, сколько другим.

Воспитатели не спали больше у нашей печ­ки. Ночью стала дежурить тетя Нюра. Она была старенькой и не хотела спать. Если не­чаянно проснешься в темноте, совсем не страшно. Дежурная сидит у ночного фонаря и вяжет. Не разобравшись спросонья, чего хочется, скажешь:

— Пить...

Она уже несет ковшик с водой. Какая вкус­ная была среди ночи та вода.

Казалось, чего ни попроси, тетя Нюра так же быстро прине­сет и протянет добрыми руками.

Но мы ничего другого у нее не просили.

Бесконечная зима, засыпавшая наш дом по самые окна, вдруг дрогнула и в нерешитель­ности остановилась. И сразу стало видно, ка­кой старый снег. Ему надоело держать всех в страхе.