Портрет матери

Солнце стояло в небе целыми днями, рас­тапливало студеный воздух, и он смягчался, влажнел. Все ярче и живее становились зеле­новатые стволы тополей под нашими окнами и промытая синева в голых ветвях. Как будто чьи-то пальцы осторожно стирали белесую отмякшую бумагу и освобождали еще мок­рую переводную картинку.

Что-то случилось в эти дни. Ольга Алек­сандровна, встречаясь в коридоре или во дво­ре, быстро и внимательно смотрела мне в лицо. Казалось, она чему-то рада, но не хочет выдать себя. А Броня ни с того ни с сего погладила меня по голове. Может, это все из-за весны?

Она была уже третьей с начала войны.

Тетя Нюра принесла из дома двух крохот­ных ягнят. Они только что появились на свет, в сарае им было холодно. Их поместили до теплых дней в канцелярии. Мы весь день на­ходили там для себя дело, чтобы только по­играть со своими кудрявыми любимцами. Они уже прыгали с дивана на пол, постукивая кро­хотными копытцами: тук-тук-тук.

И вдруг из далекого далека, оттесняя все голоса и звуки, ко мне пробрался глухой тре­вожный стук. Никто его не услышал, всем ве­село, а мне надо скорей к окну.

В окно видно крылечко. На нем незнако­мый человек в шинели без погон и в армей­ской шапке с опущенными ушами. Он стучит в дверь, чего никто никогда не делает. И оби­тая ватой дверь подрагивает, не откликаясь.

Сердце мое подскочило и понеслось бы­стрыми скачками. Так вот что значило новое лицо Ольги Александровны, и ее радость, и мои предчувствия! Это из-за него, этого че­ловека. Его ждали. И он приехал. Ко мне!

Ягненок соскочил с моих рук на пол. Я пошла открывать. У нашего порога стоял, опираясь на палочку, кто-то мучительно из­вестный мне. Не шинелью и этой чужой пал­кой, а глазами, сразу ко мне обратившимися. Я шла к ним, читая всевидящую жалость, от которой ничего не надо скрывать. Колючее сукно пахнет поездом. Этот человек с крас­ными веками и худым желтоватым лицом — тот, кого я помнила веселым и молодым, в кожаном командирском пальто, мой папа.

Может, я закричала последние слова на весь дом, а может, только прошептала про себя, но услышали все дети. Даже самые ма­ленькие, еще застилавшие свои кровати на­верху. И все собрались и остановились в двух шагах от нас. Я оторвалась от шинели и осво­бодила папины руки. Тогда к нему стали по очереди подходить ребята из нашей группы. Он каждому опускал руку на голову, на пле­чо, точно так же, как мне. Медленно, словно боясь не угадать, называл: «Рома, Феликс, Майя».

Последними стояли малыши, которые ни­когда не ходили в наш детский сад. Папа шаг­нул к ним, хотел, наверное, присесть и вдруг поморщился, как от боли. Я увидела, что он сильно припадает на правую ногу и она не дает ему нагнуться. Кто-то из тех ребят, что не знали своего настоящего имени, тоненько заплакал...

В следующий миг заревели остальные. И вот уже плачут в голос маленькие и боль­шие. Громко, безутешно, сразу за все долгое время с тех пор, как стали детдомовцами.

Радость смешалась с горем.

Папа нашелся. Один — на всех...

Найдутся ли остальные?

Он приехал всего на два дня: надо воз­вращаться на работу. Мне с ним пока нельзя ехать. Сначала я поняла только это. А потом, когда Ольга Александровна привела нас в свой кабинет и оставила одних, я узнала ос­тальное.

Папу тяжело ранило осколком немецкой бомбы в первый день войны на самой грани­це. Незнакомые люди подобрали его, когда он был без сознания, принесли к поезду. Так он попал в Сибирь, в госпиталь.

Маму и брата мы тоже найдем, ведь Крас­ная Армия совсем скоро освободит Белорус­сию. От папиных слов становится горячо в глазах и в груди.

Мне немного боязно увидеть близко его лицо. Я сама сказала «папа», но все-таки я его почти не знаю. «Ты» никак не выговаривается.

Он называет меня забытым ласковым име­нем, усаживает к себе на колено и вдруг пу­гается:

—      Почему ты такая легкая? У тебя ничего не болит? — Он озабоченно осматривает ме­ня. — Да ты почти не подросла за эти годы. А прыгать можешь?

Мне уже весело. Конечно, я могу пры­гать! И в лапту играть, и мостик делать. «Хо­чешь, покажу?» Папа хватает свой вещевой мешок и начинает выкладывать оттуда какие-то книжки в ярких обложках, потом со дна достает несколько консервных банок.

—      Надо есть, детка, тут мой паек. Ты бу­дешь расти, сейчас весна, — говорит он. А я хочу немедленно показать ему, как надо де­лать стойку на руках. Конечно, он мой папа!

Никто другой не стал бы беспокоиться, что я не расту.

В эту минуту открылась дверь и вошла Броня Аркадьевна, подталкивая вперед сво­его сына. Она так сияла, что была на себя не­похожа. Даже сказать ничего не могла сна­чала, а только двигала на середину комнаты Изю, а тот смотрел исподлобья на стол и на банки.

—      Наши дети... такая дружба... вы не за­будете... — заговорила Броня, выталкивая сло­ва, как будто они тоже не хотели сами ид­ти. — Ваша ответственная работа... Бронь... Вы­зов... В Минск так трудно будет вернуться...