Портрет матери

Я не понимала, о чем она просит, но мне хотелось, чтобы папа поскорей согласился. Пусть он скажет все, чего они от него ждут, мне ничего не жалко, даже для Изи.

Но папа молчал, пока Броня не прекратила своего продвижения по комнате. Тогда он удивленно ответил ей:

—      Хорошо, хорошо. Мы еще поговорим. Потом, вечером. — Он взял мою руку в свою широкую теплую ладонь. — А сейчас мы пой­дем к ребятам.

Все оставшееся до папиного отъезда вре­мя в детском доме продолжался какой-то странный грустный праздник.

В нашу группу то и дело заглядывал кто-нибудь, просил посмотреть новые книги. Мы вместе листали — в который раз! — плотные на ощупь, пахнущие свежей типографской краской странички и повторяли с надеждой:

—      «Морские рассказы» Станюковича. «Из­бранное» Лермонтова...

Книжки из Москвы. Они были как добрая весть о доме.

В обед папу посадили за стол, где обычно ели воспитатели. Ребята волновались и огля­дывались, всем хотелось его видеть. И тогда он встал и начал медленно ходить между столалли, иногда останавливаясь. Те, около кого он оказался, чувствовали себя именин­никами.

Затируха в этот день была на молоке, и никто даже не удивился. Все и должно было быть не как всегда. Петя Петушков — обычно он сидел дольше всех, растягивая каждый глоток," — закончил первым. Немного поко­лебался: облизывать миску или в такой день нельзя? Потом все-таки старательно облизал и, зажав в руке порядочный кусок недоеден­ного хлеба, встал из-за стола. Он подошел к папе и протянул ему разжатую ладонь.

Вслед за Петей устремились еще двое. Они несли не какие-нибудь насквозь прогры­зенные корочки, а честные половинки порции.

Папа растерялся. Ольга Александровна по­спешила на помощь.

—      Дети, не надо, ешьте сами. Федор Ива­нович тоже будет обедать.

Но ее слова только подняли с мест дру­гих. Все хотели поделиться самым вкусным, что у нас было.

Ольга Александровна чуть не плакала.

—      Я прошу вас, дети, возьмите свой хлеб, сейчас же все доешьте.

Но ничего не помогало. Папа не прогово­рил ни слова, только как-то странно глотнул воздух, как будто ему было трудно дышать. Он остался стоять у стола с этими обкусан­ными, неслыханно щедрыми подарками, пока все ребята не пообедали и не ушли.

Вечером мы надели свои марлевые ко­стюмы для выступления и в самой большой комнате, где стояло пианино, исполнили все, что умели. Лезгинку, гопак и матросский та­нец «Матлёт». А потом ходили с флажками под музыку и хором пели:

Налетел на хату враг проклятый,

Сытых коней вывел из ворот.

Подпалил мой дом и вместе с хатой

Ребятишек и жену пожег.

Песню нам прислали с фронта, из той ча­сти, куда Надежда Захаровна под нашу дик­товку писала письма для бойцов.

Концерт был для единственного зрителя. Он сидел под портретом Сталина, вытянув Еперед раненую ногу. Мы старались изо всех сил. Я танцевала в паре с толстым Изей, так меня поставила Броня, и взглядывала иногда на папу: как он? Лицо его было таким же рас­строенным, как днем в столовой.

Но почему? Нам всегда аплодировали в госпитале, и на районном смотре за все свои номера мы получали плюсы...

Все ждали, что папа тоже будет громко аплодировать, хвалить, вслух удивляться, как; мы здорово выступаем.

А он молчал, хмурился и, мне показалось, с трудом терпел, чтобы не сказать нам: «Ну довольно, ребята, хватит, больше не надо».

В этот вечер я не пошла спать вместе со всеми: Броня Аркадьевна повела нас к себе в гости. Никогда до этого я не открывала тя­желую калитку и не заходила в дом, где у нее была своя комната. Все ребята, конечно, зна­ли, что она там живет, но с чего бы нам к ней являться, если никто не звал. А тут я вошла за руку с папой — теперь я так везде и ходила, не отпуская его ладонь, — и уви­дела большой стол, весь заставленный детдо­мовскими тарелками. На них лежало такое, чего я и во сне давно не видела. Котлеты. Оладьи со сметаной. Мед. И воздушный, зо­лотой, весь исходящий маслом — омлет.

—      Из американского порошка, — ласково пояснила Броня, придвигая ко мне тарелку.

Больше я ничего не помню. От омлета мне стало плохо. Всю ночь я выбиралась и никак не могла выбраться из липких кошмаров, ду­шивших меня жирным запахом яичного по­рошка.

С тех пор я терпеть не могу прощальных ужинов, прощальных слов и минут. Отъезд отца был окончательно испорчен его внезап­ной замкнутостью. Куда девались вчерашняя легкость и радость, когда ничего не надо было скрывать друг перед другом — ему и мне. Он долго говорил о чем-то с Ольгой Алексан­дровной в ее кабинете и вышел оттуда нах­муренный, неразговорчивый.

И день был тусклый, с серым снегом. По дороге на станцию я несколько раз залезала на обочину, с трудом вытаскивая ноги из сы­рой снежной каши. Мне все чудилось, что сзади кто-то едет.

—      Почему ты боишься? — строго сказал отец и сжал мою руку. — Ведь ты со мной. Не надо бояться.