Портрет матери

Она больно хватает меня за руки, потом резко от­страняется и долго неподвижно смотрит в глаза. Мне кажется, не меня она видит, не от меня ждет ответа. Я не знаю, о чем она спрашивает, испепеляя меня ка­кой-то неистовой силой ожидания. Потом никнет и то­ропливо закуривает.

— Марынка, — говорит хрипло, и ее бьют кашель и дрожь. Даже царственные георгины на столе, за которым мы сидим, начинает трясти. Анна Дмитриевна ни­как не может досказать про фашистскую тюрьму.

Никто не просит ее рассказывать об этом. Она сама все возвращается и возвращается к тем проклятым бес­конечным дням, когда сидела там, не зная точно за что. Видела маму в почерневших бинтах, с перебитыми руками, один раз перемолвилась с ней словом в кори­доре: тогда еще была надежда.

Она хочет обязательно объяснить нам, почему так вышло, что ворота тюрьмы открылись перед нею и вы­пустили на волю, почему она осталась жива.

— Стала вязать шерстяной платок надзирательнице, перевели в рабочую команду... При обыске ничего тако­го не нашли... На допросе пришили самогонку...

Я вдруг представляю, сколько раз ей уже приходи­лось это объяснять. Только, наверно, не в такой, не в до­машней обстановке. Ведь спрашивали, обязаны были спросить — сразу после освобождения и позже. Сопо­ставляли разные показания, проверяли.

Давно все проверено, давно можно смотреть спокой­но людям в глаза. Но останется с ней навсегда эта му­ка — снова отдавать себя на суд совести. Судите, кто! может.

Она дрожит все сильнее, и я начинаю дрожать вме­сте с ней. Я тоже не знаю, как внести логику и ясность в то, что было слепой случайностью. Тяжелый обух рас­правы ударил совсем рядом — и нет, не пощадил ее —

промахнулся.

Ее отчаяние прорывается наконец во весь голос:

— Как это погибли люди, почему, скажите мне? Твоя мама? Или мой сын и муж? У нас же с Марынкой все шло как по хорошей ладоньке. Оружие возами из Мин­ска возили, ценных профессоров из-под носа у немцев вывели к партизанам, от застенков спасли. Офицера с документами в Москву переправили... Все, все уда­лось. Когда нас похватали те каты, так и понятия не1 имели, кто такой у них в руках.

Теперь из ее выплаканных глаз смотрит такое не­смирение, такое несогласие с судьбой. Совсем другой человек — несломленный, смелый, поверивший когда-то без оглядки в правоту учительницы. Это ее, Анны Дмит­риевны, сын сидел тогда, 13 августа, на возу с оружием и как ни в чем не бывало щелкал семечки перед немец­кими постами.

— У моей свекрови в доме было восемь детей. Осталось двое. Двое на фронте погибли, троих здесь положили. Мой сын шестой пошел...

Еще одна семейная статистика.

А мне первый урок. Как читать по лицам.

Мама верила людям, и ей отвечали тем же. Она обманулась в очень немногих. Иначе не было бы у нас ни этой встречи, ни других. Мы не смогли бы продви­нуться ни на шаг вперед, не начнись для нас дорога с са­мого простого и трудного — доверия к незнакомым.

ЗАЛОЖНИК

Ксения Романовна хлопотала с чаем, искала по шкафчикам и полкам самое вкусное варенье из ягод своего сада и все не садилась, подходила, взглядывала молча на нас и снова бросалась за чем-то в глубину большой квартиры — не могла успокоиться. В домаш­ней вязаной кофте, тяжело ступающая на больные ноги, с растрепавшимися волосами, она была похожа на боль­шую встревоженную птицу. Темные глаза смотрели из-за сильно увеличивающих стекол очков с пронизы­вающей прямотой.

Глаза врача, всегда готовые к встрече с болью, страданием.

О том, что она была особенно дружна в военные годы с мамой, мы слышали от многих.

С горьких летних дней 1941 года Ксения Романовна волею обстоятельств и собственной доброй волей стала исполнять обязанности врача для жителей известного нам дачного поселка, станции, окрестных деревень. Единственный врач на всю округу. К ней бежали за по­мощью, когда горел в жару ребенок, когда опрокиды­вала человека нестерпимая боль... Не было ночи, чтобы не стучали в ее окно: «Помогите!» Ксения Романовна; помогала за всех специалистов — и педиатр, и терапевт, и стоматолог. А придется, так и хирург. Медицинское обслуживание населения не входило в расчеты оккупа­ционных властей, они не собирались содержать поли-; клиники и больницы для местных жителей. Больным и слабым, по их планам, надлежало как можно скорее) умереть.

Ну а если кто-то на свой страх и риск принимал нуждающихся во врачебной помощи, на это смотрели как на частное предпринимательство. Пусть приспосаб­ливаются к новым порядкам.

За работу пациенты расплачивались с доктором, если могли, продуктами. А чаще — добрым словом.