Портрет матери

В памяти брата остался медпункт в одиноко стоя­щем на горе небольшом доме. Здесь они вначале с ма­мой жили, а потом часто бывали. Осталось отчетливо чувство: докторша с двумя дочками — почти родным, свои, близкие люди. А почему так, он объяснит не мог. Ну что могут объяснить несколько отрывочны картин, сохранившихся от того времени? Вот его везут куда-то ночью в товарном вагоне. Рядом Ксения Романовна и ее старшая дочка. Обе заботливые, добрые. Привезли к маме, она сильно обрадовалась, тормошила его сонного, не сразу уложила спать. Дом, куда они при­ехали, показался после тяжелой дороги теплым, без­опасным. Утром он увидел во дворе белого кролика...

Как разрозненные осколки разбитого сосуда, эти куски минувшей жизни не собираются в целое, сколько ни приставляй их друг к другу. Слишком многого не хватает.

Ксения Романовна присела наконец рядом с нами у стола, собралась с силами. И не опуская ко всему готовых глаз, помогла соединить разъединенное, восста­новить потерянное.

До войны она работала в медчасти строящегося под Минском завода. Мужа ее в 1937 году «забрали», о его судьбе семья много лет ничего не знала (реабилитация состоялась уже после победы, много позже). Пришлось одной поднимать детей, идти с ними через войну...

По работе Ксения Романовна была связана с апте­карем из дачного поселка. Он обеспечивал ее медчасть медикаментами. Когда город начали сильно бомбить, она перебралась с дочерями к нему — на время, конеч­но. Со дня на день ждали, что наши отгонят немцев от границы и можно будет вернуться домой. Уходя из Минска, ее девочки взяли с собой только клетку с бе­лой крольчихой. Заботливо долили воды в большую вазу с нераспустившимися пионами — букет предназна­чался для школьного выпускного вечера.

Как и тысячи других минчан, Ксения Романовна не успела с детьми уйти на восток. Танковые клинья Гудериана кромсали Белоруссию. На шестой день войны в Минск ворвались немцы.

Как жить? Чем? Дочери-школьницы смотрели на мать с отчаянной надеждой: она знает, что делать, должна знать.

Несколько дней после падения Минска в поселке не было никакой власти. Растерянные, выбитые из при­вычной колеи, люди по-новому присматривались друг к другу: чего ждать от соседа, от вчерашнего друга и от недруга? Надо было заново понять, кто чего стоит, на кого можно положиться, от кого держаться по­дальше...

Местная акушерка, у которой был большой дом, со­гласилась устроить у себя Ксению Романовну с детьми, если та будет помогать по хозяйству, готовить. Что ж, по крайней мере, верный кусок хлеба на первое время. Заглядывать дальше никто пока не решался.

Вскоре прикатили на мотоциклах немцы. Через не­сколько дней они выгнали всех из домов и велели идти в карьер за поселком. Когда люди собрались, над ними на песчаных откосах встали автоматчики. Мужчинам приказали отойти в сторону. Потом выбрали из толпы несколько женщин, стариков. Остальным скомандовали разойтись по домам.

Поселок затаился, словно вымер. Никто не выходил за дверь, у себя дома не решались громко разговари­вать. Душный вечер сменился грозовой ночью, полной тревоги. Сквозь раскаты грома чудились чьи-то крики, стоны...

Утром стало известно, что задержанных мужчин из­били — в наказание за поврежденную кем-то телефон­ную связь. Арестованные женщины домой не верну­лись. Судьба их была неизвестна, пока кто-то не на­ткнулся в овраге на трупы расстрелянных. Среди них была и поселковая акушерка.

Ксения Романовна начала понемногу помогать лю­дям, и скоро ее признали. Даже сумели оформить ей документы как местной жительнице, пока немцы не успели разобраться, кто откуда.

Вот так же удалось представить своей, поселковой, и маму, когда она здесь появилась.

Сначала она устроилась при медпункте: работы у Ксении Романовны хватало.

О прежней жизни в то время старались не говорить друг с другом. Доктор ни о чем не расспрашивала свою новую помощницу. Делает женщина что может—и хо­рошо. Неразговорчива, тревога в глазах — а кто не но­сит теперь своего горя?

Ночами Марина почти не спала в своем уголке, ут­ром выходила с заплаканным лицом. Ксения Романовна все-таки не выдержала:

— Что с вами? Скажите мне, может, станет легче.

И услышала о материнском горе. Дочь потерялась в этом столпотворении, еще в первые дни. Даже след найти не удалось — где она, что с ней? А четырехлет­ний сын, хоть и недалеко, в Смолевичах, но с чужими людьми, и взять его оттуда пока невозможно.

— Как невозможно? Быть такого не может! — пора­зилась докторша.

— Мне там никак нельзя появляться, погублю и его, и себя, — уклончиво объяснила Марина.

— Вам нельзя — могу съездить я. Да как же это? Давайте адрес. Смолевичи? Не край света. Привезу маль­чика.

— И такой несокрушимой была уверенность этой жен­щины, столько энергии и готовности помочь светилось в ее лице, что Марина, не привыкшая ни о чем про­сить для себя, вдруг поверила, что Ксения Романовна сделает, о чем говорит, у нее получится. Вот только как лучше остеречь ее? Ведь нельзя ни словом обмол­виться о своих делах в Смолевичах, нельзя открыться.