Портрет матери

— На вид я бы дала ей лет 26—28. Мы встретились в самые первые дни оккупации, посреди всеобщего раз­вала и неразберихи. В дом, куда я кое-как пристрои­лась со своими двумя дочками прислугой, Марину взя­ли на несколько дней, чтобы обшить дочь хозяйки. Здесь готовились во всем блеске встретить «новую власть». Вечером я сидела на крылечке и думала о своем. Был необыкновенный закат. В той стороне, где, Минск, все небо от края и до края залило красным как будто город все еще горел. Сзади послышались шаги. Марина тоже смотрела на вечернее солнце, и н лице у нее была такая мука! Мы встретились в самые первые дни оккупации, посреди всеобщего развала и неразберихи, что еще две недели назад была врачом. «А учила студентов». Мы обнялись, заплакали и больше н чего не говорили. Общая беда сблизила нас сразу, один вечер. Потом мы часто встречались по делам, которые нас крепко связали, но до самого ареста я помню ее всегда такой — до предела, до неостороженности искренней.

— Приветливая и простая, к ней люди тянулись, вот так бы и открылся ей сразу. Умела на себя чужое горе принять...

— Неправду не могла терпеть, чуть не плакала от нее.

— Букву «с» выговаривала с какой-то особенностью, словно она ей трудной была, эта буква «с».

— Лес хорошо знала. Грибы мне показала—поздние, буро-желтые, их все плохими считают. А они вкусные, и в лесу их видимо-невидимо...

— По одежде она была просто серая беженка, ничем не выделялась. Глаза ее грустные запомнила.

Спасибо за каждое слово. За букву «с», за это «веревкой подпоясалась» (а мне представлялось, что она на войне была в моем любимом крепдешиновом платье с крошечной брошью из незабудок).

Эти подробности, знаю, ее не вернут и ничего уже не изменят. Но они заполняют пустоту безвестности более страшной даже, чем смерть.

— Я была, я жила, — доносится до меня. Если бы еще узнать, какой был голос — низкий и грудной, вы­сокий ли и звонкий? Мамину песню я запомнила, а го­лоса не удержала. Самая хрупкая драгоценность — звук человеческого голоса...

Художники пишут своих матерей, и запечатленная ими жизнь продлевается многократно. Недавно на вы­ставке меня поразил один портрет. С него смотрел взрослый человек, тревожные глаза его были обраще­ны сквозь видимое — к тому, что открывается не каж­дому. За его плечом постаревшая мать. В чем-то се­реньком, незаметная и неотделимая от сына.

Он привык к ее постоянному присутствию и видит не лицо, не руки, не платье, а теплую тень, в которой с детства привык укрываться от невзгод и где ему было всегда так спокойно. Как вдруг молодым летним утром он понял: мать уходит, тень сдвигается, открывая его всем жесточайшим излучениям жизни. Он мужчина, он готов. Но пусть она останется! И мать задержана, оста­новлена кистью у самого края полотна, и сын глядит с портрета ее молодыми синими очами.

Не в том ли высшее назначение человеческих уси­лий, чтобы отнимать у тлена самое дорогое — любовь, истину, красоту? Эти победы не так уж многочисленны. Но они поддерживают нашу гордость. И пусть каждый по мере своих сил тоже отвоевывает жизнь у смерти.

Наш поединок длится уже третье десятилетие. Лич­ное сопротивление фашистам. Не принимаем их при­говора.

Они убивали, чтобы навсегда исчезли с земли несо­гласные с ними. Решение всех проблем — уничтожить человека с его идеями, совестью 'и неповторимым голо­сом. Нет его — значит, с ним покончено навсегда, и де­ти его, брошенные в мире среди чужих людей, не будут знать, чьи они, станут покорными и пугливыми.

Пробиваемся против течения дней. Они слежались под тяжестью времени – плотность камня, - не хотят отделяться друг от друга. Нам надо знать, чьи мы.

11 февраля 1967 года при свете безостановочного снега за окном сижу в тихом кабинете и разбираю, как чудо, фиолетовые буквы. Чернила совсем не выцвели. Видно, где на перо попал волосок, и где рука, заспе­шив, сбилась на скоропись. «Асабовы лісток», заполнен­ный маминой рукой. Стандартные пункты: социальное происхождение, партстаж, образование. Она писала себе — для педантичного кадровика — 16 августа 1935 года. Мне в тот день не было и года.

Обыкновенная анкета, а для меня откровение. Мамины родители всю жизнь занимались крестьянским трудом, она стала педагогом, училась в Академии коммунистического воспитания имени Крупской в Москве, го­товила диссертацию. Первая запись о рабочем стаже: Глусский райком комсомола, председатель бюро юных пионеров.

Перечитываю несколько раз. Я не знала, что такие бюро были уже в 1924 году, что мама занималась пио­нерами.

К началу войны у нее был порядочный стаж полити­ческой работы — член обкома комсомола и райкома партии, женорг, председатель районного комитета ра­ботников просвещения. Жизнь как будто специально го­товила ее, испытывала и оттачивала понимание людей. «Неправду не могла терпеть», — да это же смысл и основа всего существа ее! С 24 лет — в партии, с 20 — на комсомольской работе.