Портрет матери

Своим коллегам из пионерского издания ГДР я рас­сказала про белорусский маршрут «Москва» — «Берлин». И про немецкого офицера, который в 1943 году ушел к партизанам. Где он теперь? О нем помнят у нас и до сих пор ведут споры: как же на самом деле было подго­товлено незаурядное для войны событие — переход на сторону Советской Армии человека, подтвердившего планы сверхсекретной операции «Цитадель»? Подполь­щики тогда смертельно рисковали. Но в портфеле, ко­торый несли к партизанскому аэродрому, были не про­сто ценные документы, но спасение стольких жизней. И в конечном счете приближение долгожданной Побе­ды, мира.

Я не знала ничего, кроме имени и фамилии. В ре­дакции покачали головой: маловато. С какого он хотя бы года? Из какого города? Или, может, известно что-то о его гражданской профессии? Нет? Тогда шансов почти нет.

Один из журналистов, Клаус, заметив, наверно, как я сникла, тихо спросил:

—      Это так важно для тебя?

—      Тот человек говорил с моей мамой незадолго до ее ареста и гибели.

У меня оставалось всего два дня, когда Клаус позво­нил с утра в гостиницу и подчеркнуто буднично сказал:

—      Записывай. Я диктую адрес. Потом немного взволнованней:

—      Почему ты молчишь? Адрес того человека. Он жи­вет в Берлине.

Адрес в одну короткую строчку. Не могу опо­мниться.

—      Как это тебе удалось?

И тут Клаус окончательно не выдерживает роли бес­страстного информатора.

—      Это удалось очень многим людям, — произносит он с расстановками и со всей торжественностью, на ка­кую способен. — Мне бы одному — ни за что.

Он, конечно, согласился поехать со мной. В машине мы молчали. Как объяснить наше появление в незнако­мом доме? Тот, к кому мы ехали, совсем не ждет этой встречи. Он может не вспомнить теперь, он не обязан помнить до сих пор события одного далекого мая. И вообще неизвестно, тот ли это Карл, мало ли одно­фамильцев в Берлине...

Поделиться сомнениями с моим спутником не хвата­ло духу. Он-то уверен, что дело сделано наилучшим образом, и теперь предвкушает честно заслуженное профессиональное удовольствие.

У входа в подъезд большого нового дома Клаус сверился с адресом и нажал на кнопку под нужным но­мером. Потом сказал несколько слов в микрофон, вмон­тированный у двери, и она открылась перед нами. Тех­ника исправно служила порядку, не пускала чужих, но мне было больше под настроение «Сим-сим» и ожида­ние чуда. А вдруг сейчас я узнаю такое, чего ждать и предвидеть не могу?.. Вдруг...

В любом «вдруг» всегда таилось, в сущности, толь­ко неистребимое, детское: а вдруг смерти нет?..

На площадке третьего этажа нас встретил коренас­тый человек с добродушным лицом. Приветливость без всякого удивления. Уже хорошо, можно надеяться, что не однофамилец. Он ввел нас в комнату с книжными шкафами, усадил у небольшого стола.

Появилась белокурая, очень подтянутая женщина с кофе на подносике. Жена. Хозяин опустился в кресло и ободряюще улыбнулся.

Щербинка между зубами, широкий подбородок с ямкой.

—      Мне вас очень точно описали... В одной белорус­ской деревне под Минском. Там помнят до сих пор, что на вашем портфеле были медные замки.

Как-то нескладно получилось, прямо с середины. Но одни вежливые улыбки не годились для нашего раз-, говора. Пусть и он хоть на мгновение вернется на двадцать шесть лет назад — только так я узнаю его и смо­гу говорить о главном.

На лице Карла ничего не дрогнуло и не открылось. Все та же выжидательная улыбка, означавшая только! «Я вас слушаю».

Девушка в ярком оранжевом свитере наклонилась к Карлу и принялась тихонько объяснять что-то. Как же я ее раньше не заметила? Когда мы входили, Клаус ска­зал, кажется, о дочери хозяина дома. А ведь она сей­час переводит отцу мои слова, и он поднимает брови; все выше и смотрит очень серьезно. Потом молчит. И все молчат.

Теперь между нами живая натянутая нить. Видно, он все-таки не ожидал такого разговора.

—      Расскажите, где вы слышали обо мне и что? — В его голосе сдержанное напряжение.

Рассказываю все, что знаю. Юная переводчица с со­чувственным выражением переводит про дачный поселок и подпольную организацию, про партизан и связных. Я говорю:

—      Палик, Потечево, Смольница...

Вокруг меня только немцы, за окном Берлин — мне вдруг кажется, что меня не понимают.

Как переводится на немецкий «партизанская зона»? А «связная»? В их языке этим словам придавалась скорее всего отрицательная окраска. Да произнеси как нейтральное название «озеро Палик», и потеряется самое главное — затаенность, сокровенность. Потому что Палик не географическое понятие, это скрытое от вра­га сердце партизанского леса.

Голос не подчиняется мне, словно я говорю на сильном ветру и слова относить в сторону. Хочется закричать изо всех сил, чтобы они услышали наконец.

—      Чудны лес, — произносит вдруг по-русски Карл молодым голосом. Он выговаривает этот необязатель­ный для иностранца эпитет с резким акцентом, но с такой силой, что в краткой фразе поместились еще десятки невысказанных слов. Он помнит!

И сразу расколдовался весь разговор, и мы начали слышать друг друга.