Портрет матери

В самом центре города сооружаются часы, где в лю­бую минуту можно будет узнать время на всей земле. Часы похожи на ломоть земного шара, вынутый по ли­ниям тропиков. По кольцу идут названия городов: Бом­бей, Нью-Йорк, Москва, Токио. Интересоваться, кото­рый час в Японии или на Амазонке, к лицу новому Бер­лину.

...И берлинские дети. Самая яркая часть уличной толпы. Любимцы, ничуть не похожие на баловной. В ма­газинах, музеях, в транспорте дети на удивление выдер­жанны, они не создают вокруг себя обычных неудобств для взрослых. Поскольку именно дети были главной целью моей командировки, хотелось придирчиво прове­рить это первое впечатление! Но ни в школах, ни в До­мах пионеров никто вроде бы не прилагал специальных усилий, а детская серьезность была. Может, ребята набирались необходимой выдержки сами, может, так устроена жизнь вокруг них?

Были рождественские праздники. Везде стояли елки, вертелись и пели карусели. В самом большом детском парке Берлина школьники устроили Вьетнам-базар.

Посреди площади с аттракционами, в легких павильо­нах и палатках ярмарочная теснота. Игрушки, сувениры. Заглядываю в одну дверь, в другую. Ребята лет двенадцати-четырнадцати стоят и сидят у столиков, заставленных ярким товаром. Решилась войти. Меня встретил участливый взгляд девушки в очках.

— Битте?

Услышав русское «здравствуйте», она заулыбалась, и тут же из внутреннего помещения на помощь ей вы­шел мальчик, и вдвоем они повели меня к столу с раз­ложенными на нем вещицами. Немного смущаясь своего произношения, то и дело уточняя друг у друга русские слова, ребята объяснили мне суть всего дела.

На столе лежали кошельки, брелоки, футляры для очков, меховые зверюшки, бусы. Их сделали в школь­ных кружках. Специальная комиссия оценила каждую вещь, и теперь ее может купить любой, кому она по­нравится. А деньги пойдут в фонд Вьетнама. Надо купить лекарства для детских госпиталей, одежду для ре­бят и еще велосипеды.

— Понимаете, такие велосипеды, чтобы можно бы­ло быстро ехать в любой дождь по лесу или полю.

Ребята, никогда в жизни, не стоявшие за прилавком, были одни в этом самодельном магазинчике. Может, их кто-нибудь и подстраховывал издалека, но они встреча­ли своих покупателей и рассчитывались с ними сами. И каждая покупка превращалась для них в увлекатель­ное действие.

Здесь не имела значения практическая ценность ве­щи. Во всех этих салфеточках и коробочках слишком видно было ребячье старание и характер. Выбирать при­ходилось между строгостью пенала и простодушием тряпичного ежа. Мне нравился и пенал, и еж — девочка по моему лицу это понимала и ничуть не спешила. Она охотно делила со мной удовольствие, рассматривая за­ново знакомые богатства.

Мальчик первым почувствовал, что надо помочь. Он посмотрел на очки в моей руке и деликатно тронул замшевый зеленый футляр, перевитый по краю коричне­вым шнурком. Конечно, над ним трудилась застенчивая, легко краснеющая мамина любимица и помощница — решила я и сунула в замшу иззябшие на морозе очки.

Несколько лет среди бумаг хранился у меня узкий листок чека, аккуратно выписанного по-немецки. 15 ма­рок — мой крохотный взнос, отметка о вступлении в благородное братство маленьких берлинцев. Зеленый футляр уже поистерся, но еще исправно служит. Когда берешь его, будто касаешься детской руки. Это напо­минание: «Ты с нами?»

Я с вами. И с ребятами в синих блузах, певшими в комсомольском клубе под гитару «Левый марш» Буша, а потом наше нежнейшее «Полюшко-поле». И с Верне-ром Энгстом, усталым человеком с внимательными гла­зами, рассказавшим мне о самой первой своей встрече с русскими. Это было в мае 1945 года, в лесу под Бер­лином, где голодные мальчишки искали, чего бы по­есть. Их окликнул солдат с автоматом на груди и крас­ной звездой на пилотке. Помертвевшие от страха ребя­та не посмели убежать и покорно пошли следом, нз надеясь больше увидеть свой дом и маму. Солдат при­вел их к полковой кухне и дал каждому по котелку каши и куску очень вкусного черного хлеба.

Через несколько лет Вернер Энгст стал комсомоль­цем, а потом руководителем пионерской организации ГДР. Его дети хорошо знают ту семейную историю. И их дети тоже будут знать. Вернер рассказывал мне ее мо­розной ночью в пионерском лагере, после утомитель­ного дня, переполненного совещаниями и встречами. Он был нездоров, но не согласился отменить встречу с советским корреспондентом. Сказал, что ответить на мои вопросы важно и для него самого.

В Берлине 1969 года ни на минуту не могла я за­быть, что был и сорок первый, и сорок третий. Их не вырежешь, как кусок кинопленки из фильма, без них нет всей правды о сегодняшнем.