Последнее искушение Дьявола или Маргарита и Мастер

Наконец, они, похоже, надоели друг другу. Капитан залпом выпил очередной стакан противной, отдающей ржавым железом, тепловатой воды, а арестованный клятвенно выдрал последнюю пуговицу из совсем утратившего вид пиджака, чему энкаведешник не препятствовал — все равно обрежут перед помещением в камеру.

— Значит так, падла, — тяжело дыша, протянул капитан, — или ты….

Но тут случилось нечто необычное.

Здоровый глаз арестанта внезапно зачернел совершеннейшей пустотой, откуда вырвался темный сгусток, пробуравивший враз черепную коробку дознавателя и приведший его в состояние полного ступора.

— Меня обвиняют в похищении каких-то долларов, фунтов, лир и марок, принадлежащих бедным студентам технического училища — произнес вкрадчивый голос задержанного, — а, не скажет ли уважаемый представитель сыска и карающего меча, кто украл девятнадцать золотых десятирублевых царских монет при обыске у валютчика Хамицевича?

Человек в гимнастерке с капитанскими шпалами вздрогнул. Такой обыск, действительно, имел место месяца полтора назад. Более того, горстка монет с профилем последнего российского императора Николая II и впрямь были опущены в карман широченного коверкотового галифе с малиновой полоской посередине.

А, как было не взять, если из хитроумного тайника, вмурованного в действующий камин, достали стандартное оцинкованное ведро, почти доверху наполненное этими монетами, ошибочно именуемыми в народе «червонцами». И, пока он тащил тяжеленное ведро в комнату для пересчета их поштучно вместе с понятыми, чья-то блудливая ручонка зацепила пригоршню блестящих золотых кругляков и сунула их в карман, притоптав грязным носовым платком, чтобы не звенели. В дальнейшем монеты были спрятаны в облезлой настольной лампе, стоявшей на тумбочке возле кровати, на которой спал сыскных дел мастер. В своей, естественно, квартире.

Значит, не сошло с рук — кто-то заметил.

— А, не вызовут ли эти монеты короткого замыкания? — елейно продолжил клетчатый арестант, — ведь золото является отличным проводником электрического тока….

Эта реплика вызвала нервную дрожь во всем ладном капитанском теле — о лампе, уж точно, знал он один. Это было, что называется ударом под дых.

А голос въедливо продолжил, — и, кто ходит по ночам к дворничихе Люське, в то время как ее законный муж отбывает срок за скупку краденого. Это ли не злоупотребление должностным положением?

— Да, еще банку синей краски забрал из дворницкой — и сам не использовал, и почтовые ящики в подъезде так и остались непокрашенными, — ехидно продолжил еще чей-то гнусавый, уже другой голос.

Капитан затравленно озирался. И Люська, стерва этакая — сама заманившая пышными формами, была. И краска засохла, так и не пригодившись в деле.

Но добил его третий, какой-то урчаще-мурлыкающий голос, произнесший коротко, — а, казенный марочный коньяк где?

Только вчера в ночь, тоскующий в одиночку энкаведешник, прикончил две последних бутылки коньяка, из восьмидесяти, хранившихся у него в служебной кладовке, изъятых в ресторане «Метрополь» по подозрению в подделке алкогольной продукции и являвшихся вещественным доказательством. Но коньяк был настоящий — дореволюционный, шустовский и страшно дорогой, и капитану предстояло поломать голову, как его списать без экспертизы. Оттого-то он и хлестал весь день, графин за графином, теплую ржавую воду.

— Голова-то, не болит? — участливо обеспокоился кошачий голос и этим доконал капитана.

В голове его, все разбухавшей и разбухавшей от грядущих неприятностей, что-то беззвучно взорвалось, и она уткнулась в бумажную мешанину служебной документации, лежащей на столе.

Затухающим взглядом он еще видел, и это отложилось в памяти, по оперативной привычке, как клетчатый арестант, не спеша, подошел к громадному зеркалу, висевшему на стене еще со времен купца Терехина, которому ранее принадлежал этот особняк и остановился, будто вглядываясь в свое отражение. Гладь зеркала внезапно пошла волнами, и бывший задержанный беззаботно шагнул в блестящую твердь, исчезнув бесследно в ее недрах.

А из зеркала, словно из окна, высунулись две физиономии и осуждающе покачали своими оплывающими контурами в сторону капитана. Одна из них, весьма зверского вида, звонко цыкнула громадным клыком, выражая крайнюю неприязнь, другая же — явно принадлежала черному породистому коту и подмигнула ему шальным зеленым глазом.

После чего зеркало вновь подернулось рябью и восстановилось, издав тонкий звук лопнувшей гитарной струны….

Человек в темно-синей коверкотовой гимнастерке с капитанскими шпалами в петлицах с трудом поднял тяжелую голову и непонимающе уставился на лежащие бумаги. Голова, казалось, была начинена двумя двухпудовыми чугунными гирями, которыми он баловался, когда еще не начал пить злополучный коньяк. Мысли путались затейливой паутиной критских лабиринтов эпохи Миноса.

— Ну и сон! — грязным носовым платком, похожим больше на посудное полотенце, он вытер обильный пот на лице и на шее.

И тотчас решил, — вещий сон!