Последний штурм

— Ну до этого Америка не дойдет — или мы не доживем. Не будем гадать.

— Итак, сенатор, поделитесь с нами своими мыслями.

— Наблюдая сначала издали, а теперь и вблизи за вьетнамской войной, друзья, я могу сказать, что это одна из разочаровывающих войн, в которых наша страна когда-либо участвовала. Это война без линии фронта, без тыла, без флангов. Это война, в которой вдруг обнаруживаются тоннели, прорытые на пять, шесть или семь миль от одной деревни до другой, чтобы дать солдатам Вьетконга возможность неожиданно исчезнуть или неожиданно появиться в нашем тылу. Когда-то генерал Уэстморленд доказывал, что соотношение в живой силе 10:1 в нашу пользу позволит ему очистить страну от Вьетконга. Но и это, как я понял теперь, заблуждение.

— А сколько, по-вашему, необходимо наших парней для этого?

— Пятьсот сорок тысяч человек оказалось недостаточно. Но я не уверен, что хватит двух миллионов. Конечно, это мнение неспециалиста, но такого неспециалиста, который уже почти сорок лет занимается военными проблемами.

— И все-таки, сенатор, есть ли у вас какие-нибудь идеи, как закончить войну?

— Единственный способ удовлетворительно покончить с ней — это победить: либо на поле боя, либо за столом переговоров.

— Некоторое время назад, сэр, — сказал Уолтер, — вам приписывали заявление о том, что во Вьетнаме были допущены буквально все военные ошибки, о каких только пишут в учебниках. Не скажете ли, сенатор, что вы тогда имели в виду?

— Слова, которые вы напомнили, касались не только наших действий там, во Вьетнаме. Я имел в виду все десятилетия войны в этой стране, включая ошибки, которые допустили французы. Вы знаете, что их ошибки обернулись для них сокрушительным поражением под Дьенбьенфу, а потом и очень быстрым уходом из Вьетнама. Мы совершили свою долю ошибок, думая, что у нас есть достаточно специально подготовленных войск, знающих, как действовать в любой обстановке, чтобы придушить разгорающееся пламя. Но это заблуждение быстро рассеялось, как только мы втянулись в войну не тысячами советников, а сотнями тысяч солдат и мощной техникой. Уже через год после эскалации, начатой президентом Джонсоном, наши высшие военные забили тревогу. Они ставили вопрос об улучшении подготовки солдат для войны во Вьетнаме, где приходится иметь дело с превосходными бойцами — безусловно самыми лучшими, с какими нам когда-либо приходилось иметь дело.

Война оказалась не похожей ни на что ранее пережитое нами. Росли потери, терпели крах — я не боюсь это сказать теперь — казавшиеся незыблемыми, как аксиома, концепции наших генералов, увеличивался разрыв между целями, которые мы ставили, и средствами, какими хотели их достичь. Ваше здоровье, господа, — подняв стакан с виски, прервал речь сенатор, чтобы поймать и удержать вдруг мелькнувшую в голове мысль. — Правда, — начал сенатор после продолжительной паузы, — на первых порах Америка не выказывала особенной тревоги. Мы участвовали в столь многих и различных по масштабам военных операциях и в столь разных частях земного шара, что приучили американцев смотреть на это как на обычное дело, и они привыкли. Корея, Конго, Доминиканская Республика, другие районы. Никого не тревожило, что американские войска разбросаны по всему свету. Я бы сказал, что это порождало даже определенную гордость. До тех пор, пока мы не попали во вьетнамскую ловушку. Ну, кого, скажите, могло встревожить то, что в Доминиканской Республике мы потеряли 27 солдат? И вот Вьетнам. Другие масштабы — и войны, и жертв. И коснулась эта трагедия тысяч семей. Война стала сначала темой для разговоров, потом источником беспокойства, а теперь превратилась в горючий, опасный для хранения в Америке материал. Мы как бы сидим на бочке с порохом, в которую вставлен дымящийся фитиль. Надо слезать с нее, пока не поздно. Абсолютное большинство нации понимает, что для спокойствия Америки нужно войну кончать.

— А как?

— В том-то и дело, что никто не знает этого. Мы уже не можем вести войну такого масштаба без риска ввести экономику в режим жестких перегрузок.

— И все-таки именно вы, сенатор, голосовали несколько раз против ассигнований на внутренние программы. Значит, вы сознательно идете на то, чтобы увеличивать военные расходы за счет повышения нашего благосостояния, не так ли?

— Видите ли, друзья мои, есть вещи, к которым я должен относиться не с позиции своих личных выгод, а с позиций глобальных, интересов Америки. И тут я согласен со своим другом, губернатором Рейганом. Мы никогда не можем позволить себе почивать на лаврах, поскольку это касается нашего военного арсенала. Я думаю, что наше оружие не хуже оружия любой другой страны в мире. Но у нас оно должно быть самым лучшим. Мне было бы очень стыдно, если бы американский солдат шел в бой с противником, который лучше вооружен, чем он. Мы, безусловно, в состоянии дать нашему солдату лучшее оружие.

— А если народ хочет, чтобы пушек было чуть меньше, а масла чуть больше?