Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

Но функционирует. Как бы мы ни приучили себя обращать внимание на якобы объективные факты общественного существования (кто владеет средствами производства, у кого оружие, досье на людей или газеты), множество якобы субъективных фактов этого существования (как люди представляют себе человеческую жизнь, как, по их мнению, следует жить, на чем основывается вера, чтó легитимирует наказание, дает надежду или объясняет утрату) вносят сумятицу в простую картину могущества, желания, расчета и интереса. Любой человек, в любом месте и в любое время живет в мире, наполненном смыслом, и является продуктом того, что индонезийский ученый Тауфик Абдулла очень точно назвал историей формирования понятий75. Убежденность, олимпийское спокойствие или кодифицируемый метод – либо просто желание заняться делом – могут заставлять игнорировать такие факты, скрывать их или заявлять, что они не имеют силы. Но от этого они никуда не денутся. Какими бы недостатками ни обладало понятие «культура» («культуры», «культурные формы»…), оно неминуемо сохраняется, невзирая на них. Немузыкальность76, выработанная или врожденная, не поможет, сколь бы воинственной она ни была.

Когда я приступал к работе в начале 1950-х («у них там есть культура, и ваша задача – вернуться и рассказать нам, какова она»), концепцию антропологии только начинали подвергать сомнению, в основном – за пределами дисциплины. К тому времени, когда я приехал в Северную Африку, примерно десять лет спустя, сомнения стали значительно сильнее и намного более внутренними, но общий образ мыслей в дисциплине кардинально не поменялся. Парадигму как в исследованиях, так и в письме по-прежнему задавали различные виды классических «исследований народов» (навахо, нуэров, тробрианцев, ифугао, тода, таленси, квакиутлей, тикопиа)77 вкупе с немногочисленными, только зарождавшимися «исследованиями сообществ» (Тепотцлан, Суйе-Мура, чуть позже – Алькала-де-ла-Сьерра)78 в сложных обществах – Мексике, Японии, Испании. Когда я столкнулся с Явой, на которую оказали трансформирующее влияние практически все мировые цивилизации – китайская, индийская, ближневосточная, романо-европейская, германо-европейская, – и с Марокко, на которое повлияли берберская и арабская, африканская и средиземноморская, раздираемая враждой племенная и обнесенная стенами городская цивилизации, у меня появилось стойкое ощущение, что я вышел в море на маленькой лодочке.

В любом случае довольно быстро стало понятно, что там, в других местах, люди действительно ведут себя по-другому и что их нужно осмыслять по-другому, не так, как Соединенные Штаты, не так, как они осмысляют себя, и не так, как они осмысляют друг друга. И почти сразу после этого пришло осознание, что концепция культуры как массивной каузальной силы, которая придает верованиям и поведению форму абстрактной схемы, – так называемый формовочный подход – не очень подходит ни для исследования подобных вещей, ни для рассказа о том, что, как утверждается, получено в результате их исследования. Нужно что-то гораздо менее мускулистое и гораздо более реактивное – ироничное, внимательное, более чувствительное к намекам, неопределенности, непредвиденным обстоятельствам и незавершенности.

Чтобы все это звучало не так декларативно, приведу лишь один пример – краткий, иллюстративный и предваряющий то, что я собираюсь сказать в целом, – подобного реактивного («что здесь происходит?») культурного анализа в моем собственном случае.

Первое, что делаешь, когда собираешься изучать страну вроде Индонезии или Марокко либо город в ней, помимо чтения различных книг разной степени полезности, – начинаешь учить язык. Это само по себе, еще до знакомства с системами землевладения, брачными правилами или ритуальной символикой, позволяет, пусть и на скорую руку, сформировать достаточное количество догадок, чтобы мысленно перенестись, пусть и ненадежно, в самую гущу. Ты не то чтобы проникаешь в другую культуру, как в маскулинной фантазии. Ты оказываешься у нее на пути, и она придает тебе форму и обволакивает тебя.