Постфактум. Две страны, четыре десятилетия, один антрополог

То, что марокканские мусульмане – по крайней мере, традиционно, а в некоторых местах и до сих пор – относятся к марокканским евреям как к женщинам (до протектората им запрещалось носить оружие) и зачастую точно так же относятся к иностранцам – тунисцам, египтянам, приезжим антропологам, которых отправляют сидеть с дамами («Египтяне не могут победить, – сказал один из моих информантов в канун Шестидневной войны, – если они проиграют евреям, все скажут, что их побороли женщины, если они выиграют, все скажут, что они всего лишь одолели кучку баб»); что монархия пропитана маскулинной символикой; что дискурс как коммерции, так и политики постоянно балансирует на грани соблазнения и сопротивления, флирта и завоевания – все эти факты, как и ряд других вещей, от понимания святости до метафорики оскорбления, создают мир, в котором ранг и положение пронизаны полом.

Однако даже эта перевернутая с ног на голову, доминантная и субдоминантная репрезентация неадекватна. Когда смотришь на Яву через оптику Марокко и наоборот, сталкиваешься не с набором абстрагируемых, легко формулируемых тем (пол, статус, смелость, скромность…), по-разному сплетающихся в локальные клубки так, что одни и те же ноты образуют разные мелодии. Сталкиваешься со сложными и противоречивыми полями значимых действий, по большей части – неявных, внутри которых утверждение и отрицание, прославление и жалоба, власть и сопротивление находятся в постоянной динамике. При умелом сопоставлении эти поля могут пролить определенный свет друг на друга, но они не являются ни вариантами друг друга, ни проявлениями какого-то превосходящего их суперполя.

И это касается всего: марокканской строптивости, яванской покорности, яванской формальности, марокканской прагматичности, марокканской бесцеремонности, яванской словоохотливости, яванской терпеливости, марокканской торопливости (если перечислить еще несколько заманчивых клише, первыми приходящих на ум), с которыми сталкиваешься, когда пытаешься понять, о чем говорят люди, с которыми оказался вместе. Сравнивать несравнимое – полезное и, при удачном расположении звезд, поучительное занятие, пусть и нелогичное.

Если на этом остановиться и сделать из данного примера вывод, то он, конечно, состоит в том (хотя иногда утверждают обратное), что адекватное описание устройства культуры в таких всемирно-исторических местах, как эти, не может опираться на личные взаимодействия и непосредственные наблюдения – выслушивание, наблюдение, посещение, присутствие. Обе страны и оба города в этих странах являются составной частью форм жизни, которые географически намного шире и исторически намного глубже, чем те, которые они непосредственно отражают. Нельзя осмысленно рассуждать о марокканской (или срединно-атласской, или сефрийской) культуре или о культуре Индонезии (или Явы, или Паре), не упоминая такие неуловимые, с трудом ограничиваемые и не поддающиеся инкапсулированию мегасущности как в первом случае «Средиземноморье», «Ближний Восток», «Африка», «арабы», «Франция» и «ислам», или во втором случае, «Океания», «Азия», «индо-буддизм», «малайцы», «голландцы» и опять же, хотя с несколько иным уклоном, «ислам». Без такого фона нет фигуры, и то, что ты видишь перед собой, имеет не больше смысла, чем огонь, мерцающий вдали, или крик на улице.

Но как обходиться с этими взаимосвязями между большим и малым, между обрамляющими сцену фоновыми вещами, которые кажутся судьбоносными, всеобщими и достойными попадания в историю, и локальными событиями, которые таковыми не кажутся, – совершенно не ясно. Этот вопрос все больше беспокоит антропологов, с тех пор как они, главным образом после Второй мировой войны, начали уходить от племенных микрокосмов (возможно, воображаемых) и обращаться к обществам, в которых есть города, вероучения, машины и документы. Попытки ответа на этот вопрос сопровождаются множеством колебаний и ухищрений. Получить сфокусированную картину сложно, а когда ее получают, она оказывается грубой и схематичной.