Постправда: Знание как борьба за власть

Легко понять, что этот позитивистский принцип означает конец эпистемического поиска ренты. Сами позитивисты – примерно в том же смысле, что империалисты в прошлом и глобалисты в наши дни, – считали устранение барьеров, препятствующих торговле, шагом к большей интеграции и междисциплинарности. Последнюю следовало стимулировать за счет антидисциплинарности на случай, если дисциплинам понадобится переводить свой специфический жаргон на общую lingua franca интеллектуального обмена. Но получилось не совсем так. Как и в экономике, уже существовавшее неравенство между силами разных дисциплин сказалась и на этой зоне свободной торговли. Хотя многие дисциплины и правда подружились с физикой, другие, чуждые ей, способы исследования были еще больше вытеснены на обочину интеллектуальной жизни. Математика в этом контексте стала скрытым барьером для свободной торговли. В результате эпистемический поиск ренты и предложенное от него позитивистами средство сегодня сосуществуют друг с другом безо всякого решения, сочетая, видимо, худшие черты обоих миров. И опять же это не слишком отличается от мировой политэкономии, что особенно очевидно в социальных науках.

С одной стороны, есть экономисты и психологи, способные при помощи математики приходить к поразительным идеям, которые понятны их коллегам-естественникам, способным их легко оценить. Такие идеи могут впоследствии привести к созданию междисциплинарных альянсов, которые сегодня можно встретить, к примеру, в Институте Санта-Фе. С другой стороны, исследователи с меньшими математическими наклонностями могут кивать на «самобытные» основы своего дисциплинарного знания. Это помогает объяснить развитие того, что можно было бы назвать «окопным ссылочным аппаратом», то есть высокой цитируемости строго ограниченного корпуса текстов. В любом случае, прежде чем сделать тот или иной интеллектуальный шаг, необходимо овладеть местным жаргоном, отсюда очень высокая рента, но в относительно небольшом, закрытом сообществе. Современный академический «постмодернизм» во многом может быть понят именно в этом смысле, причем не только его хулителями. Иногда больно бывает видеть, как коллеги, берущиеся обсуждать, скажем, причины неравенства, скатываются к разговору о сравнительных преимуществах взглядов на этот вопрос того же Мишеля Фуко или Пьера Бурдье.

Культ успеха и военно-промышленная воля к знанию

Состояние разума, необходимое для приобретения знаний, начало существенно меняться в христианскую эпоху, которая развилась в секулярную современность. Греки считали, что «знание» в смысле систематического понимания того, как вещи связаны друг с другом, доступно всем образованным людям, у которых достаточно свободного времени. К ментальным состояниям, необходимым для достижения такого знания, можно отнести платоновское созерцание космоса и восприимчивое наблюдение за природой, отстаиваемое Аристотелем. Важно обратить внимание на отсутствие самой идеи путешествия, не говоря уже о таком путешествии, пункт назначения которого на первых этапах представляется в лучшем случае частично, причем люди, отправившиеся в путь, могут такого пункта назначения и не достичь. Тем не менее такое путешествие стало необходимым в контексте христианской эсхатологии (то есть теории человеческой судьбы) и современных секулярных концепций прогресса, поскольку люди пребывают в состоянии, которое значительно отстает от полной реализации их потенциала бытия в мире, что может объясняться как первородным грехом, так и давно укоренившимися привычками разума. Затем представление о таком путешествии стало частью коллективной психологии, необходимой для оправдания науки как межпоколенческого социального предприятия неопределенной длительности [Passmore, 1970, ch. 10–12; Fuller, 2015, ch. 3]. Военно-промышленная воля к знанию выдвигает на первый план – возможно, больше, чем академические ученые, – удовлетворительное завершение эпистемического путешествия.

Тот факт, что академики склонны превозносить плюсы самого путешествия, а не пункта назначения, можно назвать «проклятием Канта» – речь об академическом нежелании, а может, и о неспособности определять цель исследования, которая бы считалась осмысленным завершением для тех, кто им занимается. Вместо такого завершения академики обычно предлагают «регулятивные идеалы» в духе Канта, но они определяют разве что установку на исследование, или, как говорил логик Альфред Тарский, «конвенции истины», задающие условия, выполнение которых требуется «истиной» (как синонимом завершения исследования), но как именно их выполнить, не сказано. Во всем этом недостает четкого ощущения успеха, которое играет центральную роль для военно-промышленной воли к знанию.