Постправда: Знание как борьба за власть

Тот факт, что обычно это различие в мотивах процесса удостоверения остается незамеченным, отражается в капиталистическом скепсисе по отношению к регуляторам рынка, призванным, скажем, обеспечивать безопасность, поскольку у подобных курсов есть склонность тормозить конкуренцию. Регуляторы заявляют, что обеспечивают контроль качества товаров и услуг, находящихся в обороте, но стандарт часто задается на более высоком уровне, чем готовы принять сами игроки рынка, а потому он сужает их пространство взаимодействия. Конечно, регуляторы рынка заявляют, что говорят от лица третьих сторон, которые могут понести ущерб от совершенно свободной торговли (от того, что экономисты называют «негативными внешними эффектами»). Однако сами эти третьи стороны обычно никто не спрашивает; скорее, регуляторы просто считают, что они уязвимы. Так, современный патернализм скрывает грубое представление о том, что люди не способны самостоятельно определять тот уровень риска, который они готовы принять в неопределенной ситуации. «Принцип проактивности», который будет обсуждаться в последней главе, был разработан в том числе и для того, чтобы подорвать эту лицемерную позицию.

В любом случае только что описанная динамика выявляет более общее затруднение либерализма, с которым он сталкивается, когда пытается отнестись к людям как к действительно свободным агентам, способным на самозаконодательство. Неудивительно, возможно, то, что принцип предосторожности, который подробнее будет обсуждаться в последней главе этой книги, был попыткой восстановить патернализм на глобальном уровне. Он должен был убедить людей в том, что они поступят рациональнее, воспрепятствовав действию, а не совершив его, если они не посоветовались с якобы более квалифицированными посредниками или не прошли через то, что Латур [Latour, 1987; Латур, 2013] в STS первоначально называл «обязательной точкой перехода». (Неудивительно и то, что за последние 30 лет консерватизм Латура, сначала едва-едва заметный, расцвел намного более пышным цветом.)

Контрмерой по отношению к этой общей неприглядной ситуации выступала междисциплинарность как лучшее академическое средство от эпистемического поиска ренты, из-за которого у дисциплин формируется все более собственнический подход к организованному исследованию. Естественным противником эпистемического искателя ренты является тот, кого социолог Рэндалл Коллинз [Collins, 1979] назвал «квалификационным либертарианцем», который относится к представителям дисциплин так же, как Джордж Бернард Шоу к экспертам в целом, усматривая в них заговор против интересов общества. Появление Интернета привело к новой и очень сильной волне квалификационного либертарианства, ведь сегодня от новых вызовов и альтернатив экспертному мнению по практически любой теме нас обычно отделяет лишь несколько нажатий клавиш.

Как мы уже отмечали, дисциплина является «собственнической» в негативном смысле, если она может принуждать исследователей признать ее собственность на определенное поле исследования независимо от реальной значимости дисциплины для эпистемической цели исследователей, то есть это стратегия «заманить и подменить», которая приводит к «когнитивному авторитаризму». Если рассуждать интуитивно, то, чтобы знать экономику, вы должны либо ее изучить, либо полагаться на того или иного экономиста. То же самое относится и к знанию о физическом мире (обращайтесь к физике), о жизни (обращайтесь к биологии), о здоровье (обращайтесь к медицине), об обществе (обращайтесь к социологии) и т.д. Такая рента может принимать форму требования, предъявляемого к исследователям, которые должны получить специальное образование или же цитировать авторов, принадлежащих полю эпистемического рантье. Если организованное исследование является своего рода интеллектуальным путешествием, тогда дисциплины взымают «дорожные пошлины», возможно, по той простой причине, что они сами сперва проделали подобный путь.

Короче говоря, эпистемический поиск ренты – это куновская «нормальная наука» с ясным бизнес-планом. Она возникает, когда определенный теоретический и методологический аппарат или парадигма с доказанной эффективностью распространяются на неопределенное число областей применения, вытесняя тем самым другие подходы и иные формы вопросов, на которые они могут быть обращены. Например, после первых ошеломительных успехов ньютоновской механики вся материальная реальность стала считаться объяснимой ее средствами, что привело к вытеснению многих скользких проблем, связанных с природой жизни и сознания, ставших впоследствии основой для биологии и психологии как отдельных дисциплин [Fuller, 1988, ch. 9; Prigogine, Stengers, 1984; Пригожин, Стенгерс, 1986].