Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

– Короче говоря, бывшие враги подружились. Я узнал, что его мать и отец развелись. Отец – военный, а мать – актриса, завела себе другого. «Вообще-то зря меня литовцем зовут. Отец считает себя русским, и я тоже», – сказал он мне как-то. «Мой отец родом из запорожских казаков, украинец, но тоже считает себя русским», – сказал я. Теперь в Литве этот хлюст едва ли считает себя русским. – Щусев вздохнул и продолжил: – У меня был ранец из бычьей кожи, а у Добужинского – из кожи тюленя. И мы с ним иногда менялись, он мне давал свой поносить, а я ему – свой. Мы стали часто ходить вместе куда-нибудь рисовать. Обычно Добужинский заходил вечерком за мной: «Привет, Плацинда! Айда порисуем?» – «Привет, Сальтисон! Сейчас, я быстро».

И со своими акварельными ящиками Щусев и Добужинский шли на Пушкинский холм, или в Бендерскую крепость, или к Пушкинскому роднику во дворе Мазаракиевской церкви, или в долину роз Валя Трандафирилор. Рисовали и беседовали. С того дня, когда они по-братски поделились своими завтраками, так друг друга и называли: Плацинда и Сальтисон. «Смотри, Плацинда, эта тень у тебя серая, а если приглядеться, то должна быть фиолетовая». «Сальтисон, куда у тебя вот эта линия улетела? В облака, что ли, устремилась?» И если в игре цвета и в светотени литовец превосходил Алексея, то в четкости линий Щусев всегда оказывался выше. Вместе с отцом Добужинского они ходили гулять в большом городском саду, где весело метали снежки в многочисленных ворон. Вместе посещали кочующий цирк Труцци, который Щусеву очень понравился, а Сальтисону нет:

– Жалкое подобие. Ты бы побывал на представлении цирка Чинизелли в Петербурге.

По весне Алексей повел Мстислава охотиться на брындушей. На пустыре за Буюканами, пригородом Кишинева, из-под тающего снега вставали белые головки съедобных цветов. Не то подснежников, не то крокусов. Их молдаване называли брындушами. На вкус они были сладковато-нежными. Ни с чем не сравнимое лакомство! Но много их есть нельзя. Ешь, покуда не почувствуешь легкую горечь. Тогда – шабаш! Иначе можно заснуть и уже не проснуться вовеки.

Когда сходил снег, кишиневские евреи посмеивались: «Местная ребятня приходит поклониться могилам наших предков». Это на еврейском кладбище, по совершенно не понятным причинам, по весне расцветало немыслимое количество фиалок. Светло-фиолетовых, белых и даже трехцветных – желто-бело-сиреневых, тащили их оттуда охапками, дарили родным и близким, любимым девушкам и даже продавали на рынке. А собирая, как ни крути, волей-неволей поклонялись лежащим в земле евреям. Много фиалок росло еще за городской больницей, вокруг развалин бараков, в которых некогда содержались турецкие пленные. Насобирав цветов, дети любовались разливом Быка. В летнюю жару река напрочь высыхала, но теперь превращалась в дивное голубое озеро, чуть ли не море. И Буюканы тоже превращались в огромное море – настолько заливал долину растаявший снег. Знай себе рисуй, трать драгоценную акварель!

Однажды Добужинский пригласил друга в офицерское собрание. Какой-то гастролер ловко рисовал карикатуры и шаржи, из кляксы мог вывести рисунок. Мстислав восторгался. А Щусев только фыркал:

– Это что, предназначение искусства? Чем ты можешь восхищаться?! Ей-богу, не ожидал от тебя. «Мне не смешно, когда маляр негодный…» Как там у Пушкина-то? «Мне пачкает Мадонну Рафаэля». Стыдись, Сальтисон! «Мне не смешно, когда фигляр презренный…» Низменные карикатуры, дешевые шаржи… Неужто и ты смог бы когда-нибудь до этого опуститься…

В таких случаях бывало, что, рассердившись, Алексей не мог остановиться.

Добужинского в Кишиневе восторгала Пасха, а именно то, что вместо вербы использовались настоящие пальмовые листья. И в домах ими все украшали. Он говорил:

– Вот это я понимаю! Как по-настоящему, в Палестине. Не то что в России. Терпеть не могу эти вербочки! Они мне мышей напоминают.

На Пасху весь Кишинев собирался на главном городском кладбище, прямо возле могил ставили поминальные столики, на них раскладывали еду и вино, поминали и закусывали. Еще это кладбище называлось Армянским. Некогда тут располагалось подворье Армянской церкви, и улица, выходящая на кладбище, тоже называлась Армянской. Главной достопримечательностью кладбища являлась могила Бессараба, от которого якобы произошло название страны Бессарабии. Возле нее непременно поднимали стаканчик. Считалось, что сей жест приносит счастье на весь год до следующей Пасхи. А еще приходили со стаканчиком к могиле сына первого сербского короля Карагеоргиевича. На памятнике в виде обелиска значилось: «Здесь погребен сын верховного вождя сербов, гвардии поручик Алексей Черный, скончавшийся на 33-м году от рождения». Тут пили за дружбу России и Сербии.