Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Мемориальная доска на доме, где жил А. В. Щусев

[Фото автора]

– И такая колористика лежала под спудом? – Нестеров с деланной сердитостью посмотрел на приятеля. – Нужно немедленно задействовать халаты!

– И как? Разоденемся в них и куда-нибудь отправимся? Как два Тартарена. Тогда я, чур, в этот. – Щусев указал на пестрый бухарский халат в ярких крупных пятнах. – А вы, Михаил Васильевич, в желтый. – Архитектор кивнул на халат из гиссарского шелка в мелкую черную полоску. – А вот тюбетеечку я себе нахлобучу, у вас своя есть шапочка-академочка. – И Алексей Викторович, подкинув черную тюбетейку в белых тонких разводах, ловко, по-циркачески, поймал ее головой.

Нестеров какое-то время переводил взгляд от одного халата к другому. Затем вдумчиво посмотрел на Щусева.

– Примерьте оба.

Академик архитектуры не заставил себя уговаривать. Накинул сперва пятнистый, недолго пощеголял в нем, снял и надел полосатый. Прошелся по комнате, сел в кресло, встал, снова прошелся и затем повернулся к художнику боком.

Нестеров все это время длинными пальцами поглаживал небольшую бородку.

– А накиньте-ка сверху второй халат, – неожиданно попросил он.

Удостоверение, выданное А. В. Щусеву и закрепляющее за ним дом № 25 в Гагаринском переулке как творческую мастерскую

27 мая 1918

[ГА РФ. Ф. А-2307. Оп. 22. Д. 1435. Л. 3]

– Прямо на этот? – не понял Щусев.

Художник кивнул. Алексей Викторович надел поверх желтого пятнистый халат. Лицо его выражало легкое недоумение.

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

– Хорошо, что халаты с размерным запасом, на случай ожирения, – усмехнулся он. – И, может, полно дурачиться, Михаил Васильевич? Ну что я, право, как капуста с огорода?

Но Нестеров, чуть приподняв подбородок и опустив уголки губ, пристально смотрел на архитектора.

– Я буду писать ваш портрет, – наконец произнес художник. – В этих халатах.

– Как? – переспросил архитектор. – В обоих сразу?

Нестеров кивнул.

– Шутите?

Михаил Васильевич покачал головой.

Щусев хотел было возразить, что, мол, он не клоун так обряжаться, да и не горит желанием, чтобы писали его портрет, работы невпроворот, но Нестеров, обычно сдержанный и немногословный, не дал и слова молвить. Он с жаром стал убеждать зодчего, что долгожданный портрет должен состояться.

– Сначала халаты попросил накинуть, а потом и сам накинулся, – пробурчал Щусев.

– Портрету быть, – вынес вердикт Нестеров, ни с кем не советуясь. – Колоссальное упущение, что я раньше не перенес вас на холст. И нет мне прощения. Искупать буду самоотверженной работой.

Алексей Викторович Щусев

[РГАКФД]

Этот разговор состоялся почти год назад, после чего Михаил Васильевич несколько раз приходил к Щусеву делать наброски в альбоме. Однажды, глядя на то, как Алексей Викторович громко хохочет, откинув назад свою круглую лысоватую голову, Нестеров произнес:

– Эх, такого бы вас изобразить, да не получится. Не умею рисовать смеющихся.

– Вот уж правда, – усмехнулся Щусев. – У вас на картинах все дюже сурьезные.

А с сегодняшнего дня было решено наконец-то начать работать над портретом. Разумеется, с натуры и никак иначе. Поза – вполоборота. Холст Нестеров выбрал небольшой, размером 80 на 76 сантиметров.

А главное, он понял – не барство, а некое эдакое ханство, шах-падишахство, нечто восточно-деспотическое и одновременно ребяческое сквозило в Щусеве, и именно это надо изобразить. Капуста? Пускай будет капуста. Нестерову всегда нравилось, как она царственно рассядется на грядке: сто одежек и все без застежек.

– Ну, здравствуйте, Алексей Викторович!

От утреннего кофе художник отказался, дома попил, и уже не терпелось погрузиться в работу:

– Решил начать. Боюсь, что силенки мало осталось, потому и размер холста небольшой. Но писать буду в натуру.

– Что, право, неужто оба халата? – похохатывал Щусев.

– Или так, или никак, – инквизиторским тоном ответил Нестеров. – А под халаты ту белую рубашку с высоким воротником, в которой я последний этюд с вас писал.

– Да спарюсь! – бурчал архитектор.

– Без разговоров прошу.

И шах-падишах покорно согласился, под халаты надел белоснежную итальянскую рубашку с высоким воротником, затем желтый гиссарский халат, поверх него – яркий пятнистый бухарский, на лысую голову – черную тюбетейку в тонких белых разводах.

Время от времени Щусев выказывал недовольство, но в глубине души радовался тому, что друг Михаил Васильевич все-таки сподобился писать с него портрет. Как же он любил этого сухого, словно плетка, высокомерного старикана! Хоть и бывали в их жизни периоды, когда они руки друг другу не подавали, и всякое такое, но это почему-то лишь еще больше связывало их на закате жизни.