Повелитель камней. Роман о великом архитекторе Алексее Щусеве

Жадно глотая глазами фотографии, Щусев горячо думал о том, что и Москве нужен такой барон Осман, который, не уничтожая все лучшее, превратит столицу России в такой же дышащий град со сквозными перспективами просторных проспектов, бульваров и улиц, с широтой и размахом площадей. О, если бы таковым Османом суждено было стать ему, Алексею Щусеву! Дух захватывало от дерзкой мечты.

А зеленые насаждения Адольфа Альфана – Булонский и Венсенский леса, парки Монсури, Монсо, Бют-Шомон, многочисленные скверы. А система водостоков Эжена Бельграна, когда под каждой улицей пролегли подземные галереи, по которым поползли трубы со сточной и чистой водой, газом и сжатым воздухом.

А, в конце концов, причудливая, удивительная, страшноватая и восхитительная башня, построенная Густавом Айфелем, по-французски – Гюставом Эйфелем! И всего за два года. Такая фантастическая конструкция. Вершина всех технических сооружений уходящего века. Строительство закончено в позапрошлом году и приурочено ко Всемирной парижской выставке в качестве ее символа. И теперь вся Франция бурлит в ожесточенных спорах. Согласно договору, Эйфель обязан снести свою башню через двадцать лет, но триста писателей и художников уже подписали петицию о немедленном сносе «бесполезной и чудовищной, смехотворной башни, доминирующей над Парижем, как гигантская фабричная труба».

Организаторы выставки поместили в павильоне огромный вопросительный знак, призывая русских посетителей высказать свое мнение, прочитав на стенде следующее: «На протяжении двадцати лет мы будем вынуждены смотреть на отвратительную тень ненавистной колонны из железа и винтов, простирающихся над городом, как чернильная клякса». Водители по павильону рассказывали анекдот о том, что Мопассан нарочно обедает в ресторане, размещенном на первом уровне башни Эйфеля, потому что оттуда ее не видно и она не портит ему аппетит.

Но, невзирая на авторитет Мопассана и других писателей, Щусев смотрел на многочисленные фотографии башни, выполненные с самых разных ракурсов, и творение Эйфеля все больше и больше нравилось ему. Он уже понимал, что это дерзкое чудо останется на века. А что большинством мнений французы склоняются к уничтожению Эйфелевой башни… На сей счет вспоминались наставления их учителя греческого языка Сига: «Э, деточки мои, общепринято еще не означает вечнопринято. Учитесь опровергать общепринятое, если оно кажется вам неправильным. Будьте смелее, деточки, и тогда вас ждет успех». Желающие могли оставить свое мнение в отдельной книге, и Щусев решительно написал: «Je suis sûr que dans cent ans tout le monde admirera la tour d’Eiffel». И добавил то же самое по-русски: «Уверен, что через сто лет все будут только восхищаться башней Эйфеля». Подумал и подписался: «Архитектор Щусев».

Павильоны, в которых были представлены полотна художников и скульптурные изваяния, он намеревался обойти быстро. Поначалу его ничто не привлекало, вместе со всеми посмеялся над картиной Арман-Дюмареска, где Наполеон после всех своих поражений сидит в крестьянском доме, жалкий и понурый:

– Поделом тебе!

Почему-то запала в душу картина Адольфа Даньян-Бувре «Благословение новобрачных». Он понял почему: никогда его родители не встанут пред ним и его невестою и не благословят. Никогда! И так щемяще живо представилось, что отец и матушка стоят перед ним и Машей… И тут его охватило сомнение: хочет ли он и впрямь стать архитектором? Быть может, вместо того чтобы повелевать камнями, достаточно взять себе в помощницы легкую кисточку и на ее языке говорить с людьми?..

В отдельном зале, отведенном под полотна импрессионистов, посетители толпились так, что не протиснуться. Оттуда только и доносилось:

– И это они называют искусством?

– Какая мазня!

– Пошлятина, иначе и не скажешь!

Он все же протиснулся, но не увидел ничего возмутительного. Картины не шагнули в его сердце, но от них веяло непонятной свежестью, легкостью, а главное – светом, разбросанным по стволам деревьев, лицам людей, просвеченным солнцем листьям, а сами люди выглядели беззаботными, внезапно сбросившими с себя тяжесть жизни. Пожалуй, отдай он себя не камню, а холсту, он тоже не прочь попробовать себя в такой технике.

Но какой-то солидный господин с лицом гладким, как яйцо, лысый и уверенный в своей правоте, вещал:

– Где здесь, позвольте спросить, божественное? Где духовное? Обратите внимание, все имеет лишь внешнюю оболочку. Женщина в белом платье, сидящая на ярко-зеленом шпинате, намалевана лишь для белого пятна на зелени. У нее нет ни характера, ни внутреннего мира.

«А мне почему-то нравится!» – хотелось крикнуть Алексею, но именно это «почему-то» смущало, вполне могли бы заклевать.