Повседневная жизнь Аравии Счастливой времен царицы Савской. VIII век до н.э. - I век н.э.

Прибрежные районы повернуты к морю: Хадрамаут — к Махре, к Оману и к берегам Индии, Тихама — к берегам восточной Африки. Пустыня Саб'атайн, обширная впадина, связывает своими караванными тропами Хадрамаут с Ма'ином и широко развертывается к Арабо-Персидскому заливу, к Ассирии и к восточному Средиземноморью: преодоление ее никогда не составляло особо трудной проблемы. Между этими крайностями западный Йемен, один, представляется менее всего достижимым. Все заставляет предположить, что именно там всегда преобладали центробежные силы. У каймы внутренней пустыни возникают главные государства, а потом развертываются их метрополии. Однако каждое из них сосредоточивается в одном или в нескольких вади, отделенных от прочих безводными зонами. Здесь политическое раздробление — правило: города-государства Джауфа делят между собой ничтожную по размерам территорию. Несмотря на известную языковую общность, каждая из этих политических единиц вырабатывает свой особый культурный стиль. Так, святилища в Хадрамауте вовсе не походят на те, что в VIII веке до н. э. возводятся в городах Джауфа. Для последних характерен нанесенный резцом на камень орнамент с изображением людей, зверей и растений. Он очень красив; однако нигде, ни в какой иной местности Южной Аравии не стал образцом для подражания, так никогда и не переступив узкие пределы этих городов-государств.

И все же вся это внешняя пестрота стилей не может скрыть глубинного, стоящего за всем этим разнообразием единства. Перенесем же наш взор на исторический фон: со времен неолита до эпохи бронзы и от последней до южноаравийской эпохи непрерывность и преемственность постоянно преодолевают противоположные им тенденции. Что ни говорите, а разрозненные и, по большей части, изолированные друг от друга южноаравийские социумы, каждый в своем вади, переходят к развертыванию ирригационных сетей в одну и ту же эпоху — в III тысячелетии до Р.Х., то есть почти одновременно. Такая одновременность подразумевает именно непрерывность в развитии техники и способов ее применения, а также, вероятно, и в развитии типов культуры (культуры финиковой пальмы, к примеру).

В ряде районов (укажем ради определенности на восточный Джауф) городища эпохи бронзы соседствуют чуть ли не вплотную с городищами более поздней южноаравийской эпохи. В других вади ('Ирма, Джуба) постоянство заселения той или иной точки местности иногда прерывается, что, однако, нисколько не меняет факта постоянной заселенности вади в целом. Эти поселения развертывают в районном масштабе товарообмен — в том числе и с племенами, обитающими на «высоких землях». Если же говорить о связях, выходящих за рамки данного района (данной местности, данного вади), даже за рамки всего южноаравийского региона, следует упомянуть в первую очередь контакты со странами Леванта, которые, по некоторым признакам, установились еще в «бронзовый век».

Общий вывод: это в контексте долгой региональной эволюции выковывается единство южноаравийской цивилизации.

В начале I тысячелетия до Р.Х. в каждом из южноаравийских государств был свой южноаравийский язык, отличный от прочих южноаравийских. Так, сабейский был общепринятым в Ма'рибском оазисе, мадхабейский — в Ма'ине и т. д. И все же разноплеменные южные аравитяне как-то, более или менее, разумели друг друга. Сабейский язык, нога в ногу с сабейской экспансией, в течение двух веков (VII–VI) довольно широко распространился в регионе за пределами собственно Сабы, но все же для большинства населения остался иностранным — правда, весьма престижным. В масштабе региона он является языком большинства культов, языком права и языком исторических текстов в монументальных надписях. Вероятно, он стал и разговорным языком в среде городского патрициата. Местные языки такой агрессии, естественно, противятся, а после распада Сабейской империи восстанавливают утраченные было ими позиции. В могилах и на стелах над ними надписи, как правило, делаются на местных диалектах: между своими принято говорить на своем языке.