Повседневная жизнь Арзамаса-16

Сегодня можно судить о восприятии режима жителями города только по их воспоминаниям, ибо никаких исследований в тот период не проводилось. Воспринимали по-разному. Часто на воспоминания накладывает отпечаток переоценка ценностей того времени, происходившая позднее по объективным или субъективным причинам. Так, А. Д. Сахаров, приехавший на объект в 1950 году, отмечал в своих воспоминаниях тягостное ощущение всевластия Режима[34]. В. И. Жучихин, «объектовец» первого набора, — иного мнения: «Я всю жизнь проработал при Берии и после него в условиях строгого режима секретности и никогда не ощущал тяготы бдения стражей режима, если сам строго следовал установленным нормам, а со стороны режимной службы постоянно оказывалась большая помощь в складывающихся вдруг непредвиденных обстоятельствах». А. Н. Ткаченко (это второй «эшелон» приехавших на объект) вспоминает: «Я не могу сказать, что режим секретности с его колючей оградой и множеством КПП и других малоприятных атрибутов как-то физически давил на психику. Нет, в буднях повседневности, в переписке и в других производственных сферах он практически не ощущался». Он рассказывал об одном интересном эпизоде его взаимодействия с режимными службами: «…в мае 1953 года мне понадобилось выехать в город Котлас, где проживала девушка, с которой я раньше был знаком, переписывался с ней, и на которой решил жениться. Подаю я заявление с просьбой разрешить выезд в город Котлас для встречи с невестой. Получаю отказ с предложением вызвать невесту к себе. Подаю заявление вновь, объясняю, что невеста не знает, где я нахожусь в действительности, поскольку адрес наш был московский, а узнав, что я живу где-то у черта на куличках, испугавшись всей этой таинственности, она вообще может отказать мне в согласии. И снова отказ с той же мотивировкой. Тогда я пишу заявление на имя Детнева (был такой уполномоченный правительства). В этом заявлении, написанном в разгневанном тоне, отмечаю, что миссия моя интимно-деликатная, что только в личной встрече я могу убедить невесту в искренности моих намерений, что отказ в личной встрече с невестой является нарушением элементарных конституционных прав человека, и заканчиваю заявление грозным предупреждением, что если и сейчас мне будет отказано, то объявлю бессрочную голодовку протеста. Через три дня звоню в режим и мне отвечают: „Выезд разрешен“. Вот так мы и жили». Кстати, порой в воспоминаниях старожилов режим отождествляется с существованием в первые годы лагерей заключенных, что на многих производило тяжелое впечатление.

Секретность секретностью, но постепенно налаживали и более удобную почтовую связь с Большой землей. В сравнении с сегодняшним государственным управлением обращает на себя внимание стиль работы руководителей самого высокого ранга в те времена. До всего доходили руки у руководителей КБ-11. В архивах имеется письмо П. М. Зернова А. П. Завенягину, в котором предлагается по-новому организовать доставку корреспонденции жителям объекта. В то время почтовый адрес для населения был таким: «Москва, п/я 49». И все! Все получали письма, газеты, журналы на одинаковый адрес, и каждый ежедневно ходил на почту… Пока количество жителей объекта было невелико, это не вызывало особых неудобств. Но население росло, почта оказалась недостаточно обустроенной для нараставшего потока посетителей, и получение корреспонденции становилось настоящей проблемой. Вот почему руководитель П. М. Зернов в своем письме просил разрешения на возможность дополнения адреса жителей объекта обычным, общепринятым на Большой земле указанием наименования улицы, номера дома и квартиры… В этом случае можно было организовать и доставку корреспонденции на дом. Центр дал «добро» на послабление режима в данном вопросе довольно быстро. И вскоре жители ядерного объекта приобрели обычную форму доставки корреспонденции с одним лишь отличием, диктуемым режимными соображениями: их город обозначался как «Москва» с почтовым номером, а все остальное в адресе принадлежало «зоне». Причем улицы были обозначены номерами.

По мере роста объема задач, решаемых сотрудниками объекта, и смягчения режима секретности возникли «узкие места» в ситуации с транспортом. Один железнодорожный вагон, выделенный для сообщения между объектом и Москвой, не мог обеспечить все увеличивавшийся поток пассажиров. Это обнаружилось сразу, как только жителям объекта разрешили ездить в отпуска, в санатории, к родным. Да и по производственным вопросам сотрудники КБ-11 стали выезжать за «зону» значительно чаще, чем раньше. Понятие «невыездной» стало скорее исключением, чем правилом. И, естественно, резко возросла мобильность жителей объекта. Имевшаяся авиационная линия не намного улучшала ситуацию. Нередко камнем преткновения становилась погода. Зимой, и особенно осенью, в ожидании ясного неба люди и грузы задерживались на три-четыре дня.