Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

В сентябре 1938 года, в течение восьми дней и восьми ночей, американский журналист Ширер наблюдал за самым колоссальным и угрожающим скоплением народа, которое ему довелось видеть в своей жизни, — на Цеппелиновых полях, в Нюрнберге,[87] под яркими пучками света, которые отбрасывали в небо прожекторы, изготовленные на заводе Клейга в Берлине. Американец описал тогда «этот странный ночной церемониал гитлеровской литургии, разворачивавшийся на фоне двадцати тысяч знамен, которые колыхались в ирреальном свете подобно деревьям фантастического леса». От его внимания не укрылись и «простые люди, в сомкнутых рядах, с выброшенными вперед руками, которые, собственно, и сделали нацизм возможным, отвергнув свои души и ум, свое чувство ответственности, свои личные проблемы, чтобы слиться в нерасторжимое целое». Свидетелем этого «алхимического» процесса был и итальянский журналист Индро Монтанелли; позже он расскажет о «потоке раскаленной людской лавы», который ему совсем не понравился.[88] Посол Франции отметит, что «город Священной Римской империи, в котором еще витает дух Вагнера, стал местом, где все размышления и чувства соединяются в культе памяти о прошлом и великих амбициозных планов на будущее». Эдда Чиано, дочь дуче и жена человека, который был его правой рукой, позже признается в том, что вид нюрнбергских толп внушал ей одновременно «тревогу и энтузиазм». Через некоторое время тревога возросла и как-то вытеснила энтузиазм. Бенуа-Мешен тоже вспомнит, как принимал участие в нюрнбергском «мистическом действе, достаточно мощном, чтобы восторжествовать над всеми индивидуальными чувствами и влить их в горнило новой веры». Его, папского легата, отталкивал «очевидный неоязыческий характер этой варварской церемонии».

Строительство столицы мира

Эти умеренно негативные оценки, а также полное отсутствие какой-либо реакции со стороны мировой общественности показали «варварской клике» (Шахт), что она может безнаказанно готовиться к войне. Французский Народный фронт напрасно пытался мобилизовать на борьбу с нацизмом своих соотечественников, занятых собственными проблемами; Великобритания бездействовала, завороженная ужасом перед большевизмом. В конце концов англичане стали воспринимать Гитлера как своего естественного союзника в противостоянии с красными. Соединенные Штаты только начали оправляться от экономического кризиса; в СССР шли свои чистки. Воспользовавшись благоприятным моментом, фюрер решает приступить к осуществлению своей антисемитской программы, умалчивая до поры до времени о ее истинном размахе. Он пока не раскрывает свои военные проекты, не желая оттолкнуть от себя французов и особенно англичан. Однако, прежде чем переходить к террору, он хочет подарить берлинцам новую столицу, которой они смогут гордиться. Времена штурмовых бригад и их методов, которые слишком бросались в глаза, миновали. Настала пора стереть с лица города черты, слишком четко ассоциирующиеся с тогдашними событиями. В апреле 1933 года CA и государственная полиция (Schutzpolizei) «совершили набег» на Шарлоттенбург. В ночь пожара рейхстага они устроили «импровизированный» концентрационный лагерь в подвалах казармы на Генерал-Папе-штрассе и убивали там функционеров социал-демократической партии (например, Артура Миллера), а также коммунистов. Многие берлинцы были напуганы грабежами, преследованиями, убийствами, которые осуществляли люди Рема в ту «кровавую весну». Они еще помнят временный лагерь CA в Ораниенбурге, в здании старого пивоваренного завода, и жуткие крики, доносившиеся с той улицы, которая, что было слишком очевидно, превратилась в арену для жестоких расправ.