Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

В период этой «странной войны» (берлинцы назвали ее Sitzkrieg — «сидячая война»[130]) фельдмаршал Кейтель, фанатичный приверженец фюрера, который в будущем подпишет акт о безоговорочной капитуляции Германии, тоже считает, что «Германия погибнет, если союзники отдадут себе отчет в том, что, по всей логике, они должны атаковать». Генерал-полковник Гальдер в то же время занимается «срочным» приведением в боевую готовность всех немецких дивизий, дислоцированных на пространстве от завоеванной Польши до западных фронтов (в том числе на «Линии Зигфрида»[131]). «Это самая блестящая из наших операций», — говорит он с иронией. Пока люди посвященные оценивают ситуацию таким образом, Маргот, дочь чиновника, ответственного за гражданскую оборону, ходит в форме и с папкой под мышкой в свой лицей на Тауэнтциенштрассе. Как все ее соученицы, она встает по стойке смирно и отчеканивает свое «Хайль Гитлер!», приветствуя учительницу. Маргот учит немецкий язык, историю, географию и «расоведение». Она инстинктивно ощущает, что история, полностью ориентированная «на мужчин», на вчерашнюю и сегодняшнюю германскую империю, убийственно скучна. Четырнадцатилетнюю девочку «замечательные достоинства» нацистского режима интересуют куда меньше, чем достоинства парней с ее улицы, ее товарищей по играм. Один из них — загорелый, с угольно-черными глазами, с черными прямыми волосами. Он цыган, даже не латиноамериканец или араб, а цыгане, как говорят, — то же самое, что евреи. В свете этой первой влюбленности, которая для мальчика закончится трагически, в печи крематория, рассказ учительницы об арийской расе, апология нордической женщины «с широким тазом, оптимально приспособленным для деторождения, с прямыми плечами, светлыми волосами и голубыми глазами» производит на Маргот ошеломляющее впечатление. Сама Маргот шатенка, изящная и хорошенькая. Ее любимая киноактриса — Кате де Наги, «звезда» со студии УФА, которую девочка почитает так же, как и Анри Гара, молодого французского киноактера, любимца эпохи. Родители Маргот говорят, что Кате де Наги похожа на «парижанку» — в их устах это комплимент. Маргот же должна подходить к доске по вызову учительницы, которая носит партийный значок, и перечислять свои собственные расовые характеристики: «Я принадлежу к нордической расе, потому что у меня светлые волосы, голубые глаза…»(и пр.). Абсурдность этой декларации очевидна для нее так же, как и для всех ее одноклассниц, — но добрые старые времена прошли, и ни одна из девочек не смеет даже хихикнуть. С 1935 года фрейлейн, которая теперь именуется «преподавательницей гигиены и гимнастики», не разрешает детям смеяться, когда говорит им, что необходимо каждый день пользоваться зубной щеткой и эрзацем мыла. Затем в течение тридцати минут она наблюдает, как девочки выполняют комплекс упражнений, похожих на военную муштру. Каждый день вместе с ней лицеистки занимаются бегом в лесу Груневальд. В красивом гимнастическом зале с хорошо натертым паркетом и высокими окнами эта женщина-солдафон внушает своим ученицам ужас. Девочки в любой час дня должны приветствовать старших по-нацистски, выбрасывая вперед руку. Им настоятельно рекомендуют встречаться только с мальчиками из «Гитлерюгенда» и доносить на своих родителей, если те позволят себе пораженческие высказывания. Бывают случаи, когда подростки следуют этой ужасной инструкции. Но понятие «пораженчество» достаточно неопределенно. В целом можно сказать, что в Берлине не так уж много юных фанатиков, готовых доносить на своих родителей: слишком сильны еще семейные традиции, да и критический дух пока не угас. Юные немки из «Союза немецких девушек» (по крайней мере, те, что живут в Берлине) больше думают о замужестве, о детях, кухне, о своей будущей профессии. На них, как кажется, сильнее влияют их пасторы, чем нацистские наставники.

Присяга Гитлеру