Повседневная жизнь Берлина при Гитлере

Еще нужно найти предлог для войны, чтобы мировая общественность не рассматривала немцев как агрессоров. Риббентроп убежден, что ни англичане, ни французы не станут вмешиваться. На германо-польской границе генерал-полковник Гальдер, в каске и полевой форме, отмечает в своем блокноте, что решающее событие должно произойти сегодня или никогда, потому что вот-вот начнутся дожди. Шеф абвера, адмирал Канарис, пытается выяснить, куда исчезли из его секретного хранилища сто комплектов польской военной формы (те самые, которые наденут на себя немецкие заключенные, чтобы устроить провокацию).[126] Гальдер очень скоро подвергнется «нападению поляков», но сохранит невозмутимость и ввязываться в «сражение» не станет. На месте очень кстати окажутся фотографы, которые будут свидетельствовать о происшедшем перед всем миром; среди них — фотокорреспонденты из «Сигнала», немецкого варианта «Пари-матч». Затем — менее спокойный, чем это кажется со стороны, — Гальдер отдаст приказ об общем «контрнаступлении». За несколько часов немецкие танки, при поддержке самолетов «Stukas» (первых пикирующих бомбардировщиков), полностью уничтожат 37 не приспособленных для современной войны полков героических польских улан, которые будут бросаться на бронированные машины верхом на конях и с саблями наголо. Эти романтические поляки еще недавно хвастались, что всего за несколько дней могут преодолеть путь до Берлина. Война окончится для них через месяц, но не так, как они ожидали: Варшава падет, оказав врагу такое же упорное сопротивление, как то, что когда-то принесло славу защитникам Масады.[127] Данциг станет немецким портом. Гитлер, отдавая 1 сентября приказ о вторжении в Польшу, еще не знал, что 3 сентября ему объявят войну Великобритания и Франция и что эту войну, как понимает даже фанатичный Йодль, он не сможет выиграть, если 110 французских и английских дивизий двинутся на территорию Германии, где им смогут противостоять всего 25 немецких резервных дивизий. «Дядя Герман» в те дни сказал адмиралу Дёницу,[128] «что война с Англией будет означать конец Германии». Но даже Геринга не хотят слушать. И он, Геринг, уже знает, «что сам ход событий заставит поблекнуть его звезду» (Гизевиус).

Громкоговорители на опустевших улицах

Утром 3 сентября, в воскресенье, улицы залитого солнцем Берлина опустели. Горожане устремились в парки в предвкушении пикников и послеобеденного сна на густой траве, в тени деревьев. Они, конечно, читают вчерашние газеты, скептически качают головами, уже не веря «пропаганде». Война с Польшей может затянуться. Тогда многие семьи пострадают, потому что почти в каждой из них один или несколько сыновей втянуты в эту опасную «игру в кости». Тем не менее люди боятся гестапо и воздерживаются от комментариев. Каждый хочет верить (хотя и не верит по-настоящему), что военные действия в Польше закончатся так же быстро, как и в Чехословакии. И тут, в Берлине, в его парках с прудами, где гуляющие катаются на лодках, через громкоговорители (а они имеются повсюду, даже в кронах деревьев) объявляют, что Германия вот уже час как находится в состоянии войны с Великобританией и Францией. У тех, кто только что подкреплял свои силы плохим хлебом и плохими сосисками, кусок застревает в горле…

И что теперь?

Ко всеобщему изумлению, англичане и французы так и не решились на военное вмешательство. Гитлер поспешно приезжает в рейхсканцелярию — после того, как в своем «Орлином гнезде» принял послов Франции и Великобритании. Он мертвенно-бледен, обезумел от страха и ярости; когда он поворачивается к Риббентропу, охваченный приступом дикого гнева, его глаза сверкают сине-зеленым огнем: «И что теперь?»