Повседневная жизнь Большого театра от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой

Выпущенные из клетки артисты возвращались домой не только с толстыми чемоданами, но и с изрядно видоизменившейся системой материальных и моральных ценностей. Советские таможенники в аэропорту придирчиво сравнивали фотографии на заграничном паспорте (который следовало по приезде немедля сдать куда следует) с лицами прилетевших сограждан: какие-то они другие, не наши, видать, наелись там «ихнего» мороженого! А в родном театре на свои перспективы артисты уже смотрели с несколько иных позиций, научившись со временем конвертировать аплодисменты в рубли и доллары. С одной стороны, таково было «тлетворное влияние Запада», с которым так боролись лекторы из политпросвета, и, как оказалось, тщетно. С другой стороны, еще Шаляпин говорил: «Если любят меня, пусть платят…»

А синьор Гирингелли лично прилетел в Москву поздней осенью 1963 года на переговоры об обменных гастролях с Большим театром. Он возглавлял Ла Скала с 1945 по 1972 год, не был членом коммунистической партии, а просто очень любил музыку, спонсируя театр еще до войны. Богатый человек, меценат, в прошлом фармацевт, в операх и балетах он разбирался не хуже, чем в лекарствах. Это был тот самый Гирингелли, которому народная молва по сию пору приписывает безответную влюбленность в Фурцеву, в доказательство предъявляют портрет Екатерины Алексеевны, написанный по его заказу итальянским художником и присланный в Москву, в подарок. Ну уж совсем непонятно, где были глаза у синьора Антонио и что это за изощренный вкус такой — покориться Фурцевой, учитывая все то, что мы о ней узнали в этой книге. В Италии и своих красавиц было не счесть, местные Софи Лорен и Лоллобриджиды на улицах проходу не давали, а ему Фурцеву подавай!

Вместе с доктором Гирингелли (так к нему обращались в Москве) приехал и бывший советский художник Николай Александрович Бенуа, удачно выехавший на Запад в 1924 году и так там и оставшийся. Блестящая карьера Бенуа в качестве художника-постановщика в крупнейших театрах мира убеждала его погрустневших советских коллег в том, что состояться в профессии можно, и не будучи пятикратным лауреатом Сталинской премии. А поговорить с ним было время — представитель знатной фамилии, безмерно обогатившей русскую культуру в живописи и архитектуре, зачастил в Москву. Он не только оформлял гастрольные оперы «Трубадур» и «Турандот», но и позднее неоднократно приглашался в Большой для участия в различных постановках, в том числе «Сон в летнюю ночь» Бриттена (режиссер Борис Покровский, 1965) и «Мазепа» Чайковского (режиссер Сергей Бондарчук, 1986).

Иностранные гости удивили москвичей своей непосредственностью: одним словом, итальянцы (и Бенуа тоже, в каком-то там колене). Особенно поразил всех Гирингелли, успешно руководивший лучшим театром мира, обходясь без указаний министерства культуры, так как такого органа управления в составе кабинета министров Итальянской Республики отродясь не было. Театр жил на частные деньги. Единственный пример участия государства выражался в том, что на содержание национальной гордости (то есть Ла Скала) отчислялось десять процентов от продажи билетов на футбол. Никто не требовал от Гирингелли ставить оперы современных итальянских композиторов, включать в текущий репертуар балеты к юбилею республики, организовывать прослушивание нового гимна Италии и т. д. и т. п. Отличий жизни Ла Скала от жизни Большого театра была масса. Вот, например, такое. Гирингелли говорит: «Меня поставили во главе театра очень просто, вызвали в мэрию, предложили подписать контракт на определенный срок». Директор Большого театра отвечает: «А у нас с этим еще проще, если я прихожу на работу и в моем кабинете кто-то сидит, значит, я уволен, а если никого нет, то я продолжаю работать». Гирингелли долго смеялся (так и не поняв советской специфики), а посмотрев «Хованщину», расплакался — жалко стало и Марфу, и Андрея Хованского, сгоревших вместе с Досифеем в лесном скиту.