Повседневная жизнь Большого театра от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой

После смерти Сталина слова гимна отпали как-то сами собой. Гимн не пели, а мычали. У Хрущёва руки до нового текста не дошли — он брался за все сразу, мало что доводя до конца. Лишь в 1977 году зазвучал новый советский гимн с подправленными словами того же Сергея Михалкова. Оркестровку тогда сделал, между прочим, Ян Абрамович Френкель. Сегодня гимн на ту же музыку Александрова и слова (опять же!) Михалкова вновь звучит по утрам на радио. Все это кажется неслучайным и небезобидным, учитывая, кто и как утверждал музыку нынешнего гимна в Большом театре в 1943 году…

Одна история — с гимном — закончилась, но началась другая. Вождь ничего не забывал — после того ночного разговора в ложе, не дождавшись от Большого театра коренного перелома на вокальном фронте, неудачи которого он связывал не с отсутствием певческой школы, а с неумением найти хороших певцов, генералиссимус решил пойти по проторенному еще братьями Рубинштейнами пути — нанять итальянских учителей пения. И послал он в Италию для вербовки этих самых учителей лучших, на его взгляд, специалистов — Голованова и Шебалина. У Николая Семеновича, как можно догадаться, на Апеннинах осталось немало друзей с тех благополучных довоенных времен, когда они с Неждановой отдыхали на даче у английского дирижера Альберта Коутса, где и встретились с Бернардом Шоу. Седобородый придумщик — вот угораздило! — назвал тогда Нежданову «лучшим творением», ради встречи с которым Бог позволил ему дожить до семидесяти лет. Неизвестно, каким еще певицам он говорил нечто подобное, но у нас за эту похвалу схватились намертво, сделав из нее клише. Какую бы биографию Неждановой мы ни открыли, везде можно найти эту цитату из Шоу. Можно подумать, что он был главным специалистом в мире по вокалу. Говорят, что даже на одном из венков на похоронах Неждановой в 1950 году так и было написано: «Лучшему творению», на чем настоял Голованов.

Полтора месяца провели на благословенном итальянском полуострове Николай Голованов и Виссарион Шебалин в 1947 году, агитируя местных музыкантов на новую увлекательную работу в Советском Союзе — оплоте мира и социализма. Судя по тем вопросам, которые задавали политически безграмотные итальянские профессора, красная Россия представлялась им неизвестной планетой. Ревностные католики волновались — придется ли им вступать в коммунистическую партию? А как ходить в брюках: заправлять их в сапоги или навыпуск? А спагетти в СССР из пшеницы высшего сорта? И все в таком же духе… Ну ничего, на политзанятиях в Большом театре им бы быстро вправили мозги. Но надо же такому случиться — успели подписать контракты с наиболее отважными итальянцами, как опустился занавес. Но не занавес Федоровского и не в Большом театре, а над всей Европой и «железный» (как сказал вредный Черчилль).

Но Голованов вернулся на родину не с пустыми руками — с дорогими сердцу впечатлениями, отразившимися в его путевом дневнике: «Море, горы, звезды, тишина. Итальянец шофер. Ночное кафе. Утром рано в Неаполе. Поиски виллы Акопова (консула). Две камеры лопнули, бензин весь. Наконец, нашли Акопова. Полевщиков: кража ночью, шум в газетах, 10 душ карабинеров. Чай, дивный вид на Неаполь, исключительно интересно. Порт. Теплоход “Россия”, капитан, советник Молотова, его жена. Наконец, впустили на пароход. Мытарства, хождение по мукам — не знали, куда извести лиры. Обед в старом ресторане, типажи неаполитанцев: мальчишки-мерзавцы, манерные девочки, педерасты. Телеграф, беганье за вином во фьяске». И все же бесследно эта поездка не прошла — после начала борьбы с формалистами завистливые коллеги, которых не взяли в Италию, все припомнили. На погромном собрании в консерватории итальянский вояж Голованова и Шебалина был с трибуны назван «увеселительной прогулкой». Обвинитель не знал, кем именно была санкционирована прогулка, чем и воспользовался Шебалин, сидевший в зале. Виссарион Яковлевич прошел на сцену и после большой паузы обратился к партеру: «Я не совсем понимаю, как можно называть личное задание товарища Сталина “увеселительной прогулкой”?» Желающих поспорить не нашлось: предупреждать надо!