Повседневная жизнь японцев. Взгляд за ширму

Зная подобные реалии Ёсивары, несложно понять, как важно было эдоским мужчинам правильно зарекомендовать себя в этом злачном месте, где можно возвыситься и даже стать героем безумно популярных пьес и баллад о жизни ойран, а можно расстаться с последними медяками и самой жизнью — все в зависимости от того, насколько ты был богат изначально — деньгами и сообразительностью. Естественно, многочисленные литературные памятники той эпохи сохранили до наших дней в основном трогательные истории. Хотя современники и считали их не очень приличными, так как главными героями там были куртизанки высокого ранга, их ученицы и гейши, на деле же всё «неприличие» как раз и ограничивалось недвусмысленным указанием профессии или места проживания героини или степенью ее финансовых связей с клиентом. Все остальное — сюжет и слог — больше всего напоминало уже хорошо знакомую нам аристократическую прозу эпохи Хэйан с ее романтическими героями-любовниками, стихотворными посланиями на рассвете и мокрыми от слез рукавами кимоно — просто кимоно были не аристократок из Киото, а проституток из Ёсивары. Поистине, ничто не в силах изменить человеческих чувств:

Ночь весенняя на ложе,Твой горячий шепот…Ах, любовь, утраты множа,Умножает опыт.Как тоскливо стало в спальне,Пусто, одиноко.Сон без милого печальнейПрошлого урока.Я уткнулась в изголовье,До зари проплачу:Снова, снова мне с любовьюНе было удачи!..

Как и везде, дорога к храму любви с самурайской прямотой делилась на несколько тропинок, у начала каждой из которых внимательный любовник мог прочесть элементарные правила: «Есть деньги — плати, люби и страдай от любви. Нет — плати, занимайся любовью и отвечай за себя сам». При этом так же, как уровень клиента зависел от рейтинга куртизанки, так и ее реноме было напрямую связано с его платежеспособностью.

«Пока я была тайфу и тэндзин, я не горевала о том, что это ремесло так презренно, но с тех пор, как я стала только ничтожной какой, меня грызла печаль, оттого, должно быть, что жизнь моя так переменилась. Мужланы мне были противны, гости среднего состояния меня не приглашали. Если же в кои-то веки мне доставался изящный кавалер, то с первой же минуты встречи на ложе он, подлец, терял весь свой лоск и грубо кричал:

— Эй, дзёро, развязывай пояс!

— Что это вы! Разве это такое спешное дело? Как же вы ждали десять месяцев в утробе вашей матушки? — пробовала я осадить его.

А он, не дослушав, бросал в ответ:

— Столько времени гостить в утробе мне еще не приходилось. С века богов и поныне шлюха, которой любовь противна, ни к черту не годится. Если ты на это жалуешься, то в чем затруднение? Скажи, что не хочешь, и я приглашу другую.

Он так фыркал носом, что страх меня брал, но еще страшней было платить хозяину из своих кровных денег, если бы гость ушел.

Вспомнив, что он из хорошего общества, я старалась извиниться поучтивее:

— Прошу вас, простите меня, я сболтнула глупость! Уж очень я проста. Не знаю, как вы и оправдаетесь, если слух о нашей встрече дойдет до вашей постоянной тайфу.

Такого рода любезности постоянно на устах какой.

А если бы я начала говорить о тех гетерах, которые еще ниже, о хасицубонэ, то этому конца бы не было, да и слушать неинтересно»[37].

Процитированный отрывок — пример дешевой любви, и если с нею все более-менее понятно: наиболее важная для современников, она канула в Лету, то тропинка любви возвышенной чаще привлекает к себе пристальное внимание потомков.

Любовь по календарю