Позывной Верити (ЛП)

Мы ехали в свете луны и пламени Ормэ за спиной, и ни один из нас не мог прекратить рыдать.

Мы спали спина к спине на крошечном чердаке старого фахверкового сарая две ночи кряду — полторы, если быть точнее — и играли в «Двадцать одно» колодой ужасно непристойных карт, которые я украла из одного из тайников Этьена Тибо. В понедельник, то есть вчера, в последнюю ночь, нас подобрал шофер леди роз и отвез забрать Розали, чтобы мы могли доехать до аэродрома.

Это был третий раз, когда семья Тибо обнимала и целовала меня на прощание — Амели суетилась вокруг, Маман пыталась сделать мне подарок в виде дюжины серебряных ложечек — я просто не могла их принять! А Митрайет со слезами на глазах — я впервые видела у нее такую реакцию на что-то, не связанное с кровью.

На этот раз она не поехала с нами. Надеюсь... Хотелось бы знать, как молиться за них всех. Хотелось бы знать.

—

Розали ждала нас на подъездной дорожке у большого дома на берегу Пуаты. Когда мы туда добрались, было все еще светло, поэтому, дабы не навлекать проблемы на шофера и пока они прятали вторую машину, старушка с белыми, как у Джули, волосами взяла меня за руку, как в тот первый день после случившегося, и безмолвно повела в свой холодный сад.

Внизу, вдоль реки, лежали кучи роз, дамасских роз, цветущих по осени. Она срезала каждый бутон и сложила их там.

— Они разрешили нам похоронить их, — поведала она. — Большинство все еще были там, у моста. Но я была так зла из-за тех бедных девочек, тех двух молодых красавиц, лежащих там, в грязи среди крыс и ворон в течение четырех дней! Это неправильно. Неестественно. Поэтому, когда мы похоронили остальных, мужчины принесли девочек сюда...

Джули похоронили в розовом саду ее двоюродной бабушки, завернув ее тело в бабушкину вуаль первого причастия, осыпав могилу розами сорта Дамаск.

Конечно же, ведь именно так называлась ее миссия — Дамаск.

Я до сих пор не знаю имени ее двоюродной бабушки. Как так получилось? Я знаю, что для нее это было слегка неожиданно, и поняла это лишь спустя время — когда она сказала мне, что обернула ее тело в вуаль с причастия ее и ее сестры, я вспомнила, что бабушка Джули была родом из Ормэ, а слова, сказанные мне о том, что мы разделим это тяжелое бремя, расставили все на свои места, и я поняла, кем она являлась.

Но я не сказала ей — у меня не хватило духа. Кажется, она не поняла, что то была Джули — конечно же, Катарина Хабихт скрыла свою настоящую личность, дабы никого не компрометировать. Думаю, мне все-таки стоило что-то сказать. Но я не смогла.

А сейчас я снова рыдаю.

—

Слышала, как за мной подъехала машина, но хочу закончить рассказ о том, как мы выбрались из Франции — хотя это тоже заставляет меня плакать.

Я рыдала, даже слушая сообщение по радио, извещающее о том, что они заберут меня ночью: «Спустя какое-то время все дети говорят правду» — по-французски это звучало как «Assez bient^ot, tousles enfants disent la v'erit'e». Уверена, они умышленно применили слово «v'erit'e», но не думала, что это заставит меня вспоминать последнюю страницу, написанную Джули — Я должна говорить правду, снова и снова.

Сейчас вся эта рутина кажется такой привычной, словно повторяющийся сон. Темное поле, вспышки огней, крылья Лизандера на фоне луны. Только с каждым разом становилось все холоднее. В этот раз не было грязи, несмотря на дождь на прошлой неделе — вся земля замерзла. Благополучно приземлившемуся самолету даже не пришлось наматывать круги — мне нравится думать, что это из-за моего отличного выбора поля — людей и груз подняли на борт за пятнадцать минут. Именно так, как и должно было быть.

Мой ямайский наводчик уже взобрался внутрь, а я едва успела положить руку на перила трапа, чтобы последовать за ним, как раздался крик пилота:

— О, КИТТИХОК! ТЫ ВЫВЕЗЕШЬ НАС ИЗ ЭТОЙ ДЫРЫ?

Кто как не Джейми Бифорт-Стюарт... просто... кто как не он?

— Ну же, поменяйся со мной местами, — голосил он. — Ты притащила себя сюда, ты и повезешь себя домой.

Поверить не могу, что он это предложил, и поверить не могу, что я приняла его предложение — все это было так неправильно. По крайней мере, я должна была пройти повторное тестирование после аварийной посадки.

— Но ты же не хотел, чтобы я летела! — истерила я.

— Я беспокоился о том, что ты во Франции, а не о твоем полете! Скверно, когда одна из вас уходит, но хуже потерять ОБЕИХ! Да и если нас подстрелят, ты справишься с аварийной посадкой лучше, чем я...

— ТРИБУНАЛ, они отдадут под трибунал нас двоих...

— Что за БРЕД, ты же ГРАЖДАНСКАЯ! Трибунал тебе не грозит с тех пор, как ты ушла из ЖВВС в 1941. Худшее, что может случиться, — тебя уволят из ВВТ, а они так или иначе это сделают, если захотят. НУ ЖЕ!

Двигатель работал вхолостую. Он стоял на тормозах, и нам хватило места, чтобы поменяться, когда он прыгнул на край кабины пилота — не пришлось даже регулировать сиденье, поскольку мы были одного роста. Он отдал мне свой шлем.

Я больше не могла это выносить. Сказала ему.

— Это я убила ее. Застрелила.

— Что?

— Это я. Я убила Джули.