Позывной Верити (ЛП)

Я не собираюсь повторять это. Больше некому говорить об этом. В последний раз это было...

— Я убила Джули. То есть, Верити. Я застрелила ее вот этими самыми руками. — Он со стуком поставил чашку на стол и уставился на меня.

— Прошу прощения?

— Боюсь быть осужденной за убийство. — Я отвернулась от него, уставившись на сток в полу. Именно здесь немецкий шпион пытался задушить Еву Зайлер. Я вздрогнула, в самом деле вздрогнула, когда поняла это. Никогда в жизни я не видела таких ужасных синяков, ни до этого, ни после. Джули пытали в этой комнате.

Когда я снова посмотрела на Баллиола, он все еще стоял, прислонившись к столу, плечи его были опущены, очки задвинуты на голову, а пальцами он сжимал нос так, будто у него случился приступ мигрени.

— Боюсь, что меня повесят, — жалко добавила я.

— Ну и дела, девочка, — вырвалось у него, и он нацепил очки на глаза. — Вы должны рассказать мне, что произошло. Признаюсь, вы меня напугали, но так как парика судьи на мне сейчас нет, то приступим.

— Они перевозили ее в автобусе, ее и других узников, в один из концентрационных лагерей, и мы попытались остановить их...

Он жалобно прервал:

— Убийство было запланировано? Вернись немного назад. — Он смерил меня мрачным взглядом. — Ох, прости. Не совсем удачное слово. Ты ведь не говорила, что это было убийство, так? Ты беспокоишься только о том, что другим оно могло показаться таковым... Быть может, ошибка, или несчастный случай. Давай же, дитя. Начни с самого начала, с того момента, как ты приземлилась во Франции.

Я все ему рассказала — ну, почти все. Я умолчала лишь об одном — о большой стопке бумаг в моей летной сумке — обо всем, что написала Джули, обо всем, что написала я, обо всех ее набросках на канцелярской бумаге и нотных листах, и о моих Записках Пилота и тетради Этьена — я не сказала ему, что существовали записи всего.

Поражаюсь тому, каким искусным лжецом я стала. Или не лжецом, ведь я ему не врала. История, которую я ему поведала, — словно свитер с дырками, сшитыми хлипкими нитками, которые легко можно распутать, если потянуть за одну из них. Рассказ походит на штопанье — там стежок, тут поддеть, здесь увильнуть. Между Пенн и Энгель вертелось достаточно информации, о которой не следовало упоминать, как и о том, что у меня в спальне были спрятаны письменные признания Джули. Потому что я не допущу, чтобы они оказались у какого-то там клерка в Лондоне. Они мои.

Что до моих собственных заметок — что ж, они нужны были мне, чтобы надлежащим образом составить отчет для Комитета по несчастным случаям.

Рассказ занял много времени. Сержант Сильви принес нам еще один чайничек чаю, а потом еще один. Под конец Баллиол тихо уверил меня:

— Тебя не повесят.

— Но я же ответственна.

— Не более чем я. — Он отвернулся. — Измучить, а потом отправить, дабы ее использовали в качестве лабораторной крысы, господи-боже. Такую милую, умную девочку. Я сломлен. Нет, тебя не повесят.

Он судорожно вздохнул.

— Убита во время боевых действий — так нам сказали изначально, и таков вердикт имеет место быть, — твердо сказал он. — Ее убили во время боевых действий, а учитывая количество людей, погибших той ночью от пуль, не думаю, что нам нужно вдаваться в подробности о том, кем эта пуля была выпущена. Твой рассказ останется в этих стенах. Ты ведь никому не рассказывала что случилось?

— Только ее брату, — сказала я. — Да и комната прослушивается. Людям слышно, что здесь происходит, через заслонки на кухню. Это давно известно.

Задумчиво глядя на меня, он покачал головой.

— Есть что-то, чего ты не знаешь о нас, Киттихок? Мы будем хранить твои секреты, а ты — наши. Беспечные разговоры стоят жизней.

Во Франции так и было. Хотя это не так забавно, как кажется.

— Послушай, Мэдди, давай прервемся на полчаса — боюсь, есть уйма ужасных подробностей, которые я должен выпытать у тебя и которых мы еще не коснулись, а мне кажется, будто я теряю хладнокровие.

Он достал пестрый шелковый платок и, снова отвернувшись, утер нос. Затем жестом приказал мне подняться.

— К тому же, думаю, тебе нужно вздремнуть.

Так говорила обо мне Джули — меня научили подчиняться приказам начальства. Я вернулась в комнату и крепко уснула за двадцать минут, а снилось мне, как Джули учила меня фокстроту на кухне Замка Крейг. Конечно, она учила меня фокстроту, вот только не на кухне Замка Крейг, а на очередных танцах в Майдсенде, но сон был до того реален, что, проснувшись, я не сразу поняла, где нахожусь. И тогда меня снова накрыло волной опустошения.

За исключением того, что вместо «Последний раз, когда я видел Париж» в голове крутилась «Немного помечтай обо мне» — песня, под которую мы танцевали в Майдсенде. Я совсем не возражала, ведь «Последний раз, когда я видел Париж» уже надоела. Если я еще раз услышу эту песню, то начну выть.