«Практический работник» Георгий Маленков

Подпись Маленкова под подобной директивой вызывает определенное недоумение и сегодня. Да, он, член Главного военного совета, секретарь ЦК ВКП(б), но явно не та фигура в иерархии гражданских властей, которая должна была подписать директиву о фактическом вступлении в войну. Объяснение этого феномена, вероятно, кроется в хорошо известной историкам установке Сталина – не поддаваться на провокации, чтобы не дать командованию вермахта повод начать военные действия. Ожидая подобной провокации, Сталин со стороны государственной власти подставил фигуру, подпись которой под таким документом можно было в любой момент дезавуировать решением высших должностных лиц страны. Именно уверенность Сталина, что вермахт может попытаться спровоцировать начало военных действий без санкции Гитлера, отражена в предшествующей так называемой директиве № 1 от 21 июня. Директива, направленная накануне вторжения командованию войск 3-й, 4-й и 10-й армий Западного военного округа, предупреждала о возможном внезапном нападении 22–23 июня, которое «может начаться с провокационных действий», ставила задачей «не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения»³. Передача этой директивы в округа, по воспоминаниям Жукова, будет закончена в 00:30 минут уже 22 июня.

Сутки после сообщения о вторжении вермахта в кабинете Сталина будет продолжаться мозговой штурм. Последними под утро 23 июня в 5:20—6:25 кабинет покинули нарком обороны С.К. Тимошенко, 1-й заместитель начальника Генерального штаба по оперативным вопросам Н.Ф. Ватутин, нарком военно-морского флота Н.Г. Кузнецов, нарком путей сообщения и член Политбюро Л.М. Каганович, начальник Главного управления Военно-воздушных сил РККА П.Ф. Жигарев. Сталин уезжает отдыхать на Ближнюю. Перерыв продолжается до вечера. Через 12 часов – в 18:45 – в кремлевский кабинет вождя первым заходит Жигарев. С высокой интенсивностью Сталин работает всю первую неделю войны.

В.М. Молотов. 1940-е

[РГАСПИ]

Дальнейшее нам известно по воспоминаниям – их нам оставили Микоян, Молотов, Хрущев и другие участники этих событий. Хрущев, впрочем, позволил себе говорить о событиях, в которых он сам непосредственного участия не принимал. Занимая тогда пост первого секретаря ЦК компартии Украины, он в это время находился в Киеве. Однако в 1956-м с трибуны XX съезда он говорил «о полной деморализации» Сталина, который «струсил, испугался» в первые дни войны, свидетелем чего он быть не мог по определению. С Хрущева и начинается не слишком содержательная полемика о роли Сталина в войне. Именно Хрущев в том же докладе заявил, что «и если разгромлен враг, то это не в результате гениального руководства», «…враг разгромлен был в результате сплочения партии и невероятного количества жертв».

По воспоминаниям Микояна, кризис наступил через неделю после вторжения вермахта на территорию СССР. 28 июня (Микоян, ошибаясь, пишет о 29-м) на очередное совещание у Сталина собрались Молотов, Маленков, Микоян, Берия. Сталин, встревоженный потерей Минска и окружением группы соединений Западного фронта, позвонил в Наркомат обороны Тимошенко, но тот, по словам Микояна, «ничего путного» сообщить не смог. По предложению Хозяина, все собравшиеся поехали в наркомат, где застали Тимошенко, Жукова и Ватутина. Около получаса, по воспоминаниям Микояна, проговорили спокойно. Потом Сталин взорвался: «Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?» Жуков «буквально разрыдался и выбежал в другую комнату». «Сталин был очень удручен, – пишет Микоян. – Когда вышли из Наркомата, он такую фразу сказал: “Ленин оставил нам великое наследие, а мы, его наследники, все это просрали…”»⁴ Сам Жуков в своих мемуарах об этом эпизоде умолчит. Сталин уезжает на дачу в Кунцево и в течение двух дней, 29 и 30 июня, никого не принимает и не говорит по телефону. В воспоминаниях Микояна фраза «Сталин в последние два дня в такой прострации, что ничем не интересуется, не проявляет никакой инициативы, находится в плохом состоянии»⁵ приписывается Молотову.

Видимо, со слов Микояна Хрущев и представит на XX съезде это описание: «…было бы неправильно не сказать о том, что после первых тяжелых неудач и поражений на фронтах Сталин считал, что наступил конец. В одной из бесед в эти дни он заявил: “То, что создал Ленин, все это мы безвозвратно растеряли”. После этого он долгое время не руководил военными операциями и вернулся к руководству только тогда, когда к нему пришли некоторые члены Политбюро и сказали, что нужно безотлагательно принимать такие-то меры для того, чтобы поправить положение дел на фронте»⁶. Сейчас уже не восстановить, чьи рассказы Хрущев положил в основание своего знаменитого доклада – Микояна, Молотова, Берии или кого-то еще. Да это и не так важно, поскольку очевидна политическая подоплека этого высказывания.