Право на жизнь. История смертной казни

Через несколько часов Александр II – уже пожилой человек, освободивший крестьян от крепостной зависимости, создавший в России земское и городское самоуправление, а также независимый суд присяжных, практически упразднивший цензуру и отменивший рекрутскую повинность, – истек кровью в Зимнем дворце. Гриневицкий пришел в себя в больнице. Сидевшие рядом с его кроватью жандармы спросили: «Как ваше имя?» – «Не знаю», – ответил он и умер.

Вскоре почти все руководители «Народной воли» были арестованы. Шестерым из них вынесли смертный приговор. Третьего апреля 1881 года пятеро из них были казнены. Беременной Гесе Гельфман заменили смертную казнь пожизненной каторгой, но она умерла в тюрьме.

В те самые недели, когда вся страна в ужасе пыталась осознать произошедшее, Лев Толстой писал и переписывал письмо новому государю Александру III. Отношение великого писателя к насилию хорошо известно, и, конечно же, убийство царя было для него потрясением и воспринималось как трагедия.

Мы не знаем точно, как выглядел окончательный текст, который Толстой безуспешно пытался передать царю. Сохранившийся черновик начинается так:

Ваше императорское величество.

Я, ничтожный, не призванный и слабый, плохой человек, пишу письмо русскому императору и советую ему, чтó ему делать в самых сложных, трудных обстоятельствах, которые когда-либо бывали. Я чувствую, как это странно, неприлично, дерзко, и все-таки пишу. ‹…› Отца Вашего, царя русского, сделавшего много добра и всегда желавшего добра людям, старого, доброго человека, бесчеловечно изувечили и убили не личные враги его, но враги существующего порядка вещей; убили во имя какого-то высшего блага всего человечества. Вы стали на его место, и перед вами те враги, которые отравляли жизнь вашего отца и погубили его.

И что же дальше? А дальше то, что через неделю после убийства Александра II мог написать только Толстой:

Я не говорю о ваших обязанностях царя. Прежде обязанностей царя есть обязанности человека, и они должны быть основой обязанности царя и должны сойтись с ними.

Бог не спросит вас об исполнении обязанности царя, не спросит об исполнении царской обязанности, а спросит об исполнении человеческих обязанностей. ‹…› Отдайте добро за зло, не противьтесь злу, всем простите.

Под прощением Толстой имеет в виду не замену смертной казни вечной каторгой, как это будет сделано с Гесей Гельфман. Нет, он говорит о полном, безоговорочном, христианском прощении – и со свойственным ему рационализмом тщательно объясняет, что это не только хорошо с христианской точки зрения, но и будет очень полезно для всех, потому что никаким репрессиям не удавалось остановить рост революционного движения и терроризма. Так может быть, попробовать по-другому?

Государь, если бы вы сделали это, позвали этих людей, дали им денег и услали их куда-нибудь в Америку и написали бы манифест с словами вверху: а я вам говорю, люби врагов своих, – не знаю, как другие, но я, плохой верноподданный, был бы собакой, рабом вашим. Я бы плакал от умиления, как я теперь плачу всякий раз, когда бы я слышал ваше имя. Да что я говорю: не знаю, что другие. Знаю, каким потоком разлились бы по России добро и любовь от этих слов[81].