Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Мы едем целый день – а кажется, не один год. Я взрослею с каждым поворотом дороги. После отъезда из Китая я не видела горизонта иначе как в своих снах, но в этой поездке горизонт – единственное, что я вижу. Между нами, небесами и деревьями нет ни одной преграды. Мы спешим, останавливаемся всего пару раз. Ма-Ма говорит мало, словно приберегая энергию для того, что ждет впереди.

А-И безостановочно болтает, сидя то на водительском, то на пассажирском месте. Между ее голосом и укачиванием я выбираю последнее, сидя сзади, сосредоточив взгляд на тамагочи.

Скажи ей, чтобы перестала играть с этой штукой. Это вредно.

Если Ма-Ма и слышит распоряжение А-И, то игнорирует его. Поэтому я продолжаю делать то, что делаю.

У меня нет никакой возможности написать Ба-Ба, никакой возможности накричать на него и сказать ему, как я зла на него, как он посмел. У меня нет никакой возможности отыскать Мэрилин, убедиться в том, что у нее все хорошо, сказать ей, что я люблю ее, попрощаться.

У меня есть только тамагочи, и я то трепетно забочусь о нем, то пренебрегаю им и наблюдаю, как он съеживается от голода. И каждый раз, когда из яйца проклевывается новый птенчик, не могу решить, чего я хочу для него: то ли сытой, радостной жизни, то ли быстрой и голодной смерти.

Когда солнце начинает клониться к закату, пейзаж меняется. Вокруг нас становится все больше деревьев, и вскоре появляются мосты над танцующими речушками. Я опускаю стекло и вдыхаю текучий воздух. Он говорит мне о траве и жуках, о реках и птицах, о бесчисленных других живых тварях.

Когда небо начинает заволакивать темнота, я различаю в конце дороги ряд будок и барьеров. В стороне стоит дом, похожий на горнолыжную базу, которую однажды я видела по телевизору. Рядом с этим домом Ма-Ма сворачивает на обочину. Повсюду мужчины и женщины, все в форме. Над ними красно-белый флаг с кленовым листом трепещет на несильном ветру.

– Ма-Ма, нам надо спрятаться?

Она не отвечает.

– Ма-Ма, это безопасно?

Наконец, Ма-Ма приходит в себя.

– Не волнуйся, Цянь-Цянь,

 – говорит она медленно, словно пробуждаясь от глубокого сна, – это не опасно.

Мы выходим из машины и идем к людям в форме. Входим в здание, которое оказывается вовсе не горнолыжной базой. В нем множество маленьких кабинок, в которых тоже сидят люди в форме.

– Нас посадят в тюрьму?

– Не волнуйся, Цянь-Цянь.

Но что мне остается, кроме как волноваться – после всего, что с нами было?

Ма-Ма заходит в кабинку вместе с А-И. Привычное замешательство просыпается в моем теле, но я все равно следую за ними.

Пограничник, белый мужчина в форме, смотрит на Ма-Ма сквозь стекло. Потом смотрит на меня. А потом совершает немыслимое – улыбается.

– Пойди присядь, девочка. Твоя мама обо всем позаботится.

Я смотрю на Ма-Ма, и она кивает мне. У меня нет иного выхода, я выбираю для себя на другой стороне помещения холодное сиденье в ряду жестких пластиковых кресел, скрепленных вместе, подлокотник к подлокотнику. Достаю тамагочи и пристально смотрю на него.

Мой тамагочи голоден, но я продолжаю смотреть.

Я силюсь расслышать, что происходит там, на другом конце этой большой комнаты, но бросаю эту бессмысленную затею: сколько бы я ни напрягала слух, все равно ничего не слышу.

Я не выключаю экран тамагочи, снова и снова нажимая кнопку, когда он начинает тускнеть. Здоровье моего цыпленка из полного снижается до среднего, потом до критически низкого. Вскоре его глаза превратятся в крестики, а маленькое тельце сменится могильным холмиком. Но мне нет до этого дела. Единственное, о чем я могу думать, – это в порядке ли Ма-Ма и как она поймет все, что ей говорят, если меня нет рядом.

Пошуршав документами, Ма-Ма жестом подзывает меня:

– Лай я, Цянь-Цянь.

Я бросаюсь к ней, и мы втроем вместе с пограничником выходим из здания. Пограничник снова проделывает немыслимую штуку – улыбается мне, натягивая красно-белую шапку с ушами. Он напоминает мне одного из радостных белых мишек из рождественских рекламных роликов кока-колы.

Мы подходим к машине и смотрим, как белый мишка обходит ее по кругу, изучает сперва багажник, а потом салон.

– Все в порядке, – теперь он улыбается нам троим. Никогда прежде я не видела столько улыбок на лице человека в форме.

А потом до меня доходит, что впервые с момента нашего взлета в Пекине Ма-Ма, похоже, знает о происходящем больше, чем я.

Она открывает дверцу и садится на водительское место. То же самое делает А-И с пассажирской стороны, не переставая болтать. Белый мишка открывает дверцу передо мной, жестом приглашая забраться внутрь, а потом совершает очередной немыслимый поступок.

– Добро пожаловать домой, – говорит он.

Ма-Ма благодарит его и улыбается. Я почти не узнаю ее лицо в зеркале, настолько много в нем удовольствия и покоя.