Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

А потом мы снова пускаемся в путь. Опять горизонт, опять деревья. Ма-Ма хранит молчание, но в машине становится как‑то иначе: светлее, просторнее. А-И сонно клюет носом, и нас накрывает безмятежность.

Солнце село. Небо – темно-синяя ткань, мигающая маленькими стразами.

Перед нами по-прежнему горизонт, но в темноте трудно различить, где кончается земля и начинается небо. Я возвращаюсь к тамагочи и нажимаю кнопки. Он просыпается, маленькое окошечко на яйце – единственный источник света в нашем автомобиле.

КАК ЭТО НАЧИНАЕТСЯ

М

оя история продолжается через десятилетия после того, как мы пересекаем границу.

Ба-Ба приезжает за нами в Канаду через несколько недель, после того как школа-лаборатория присылает к нам домой социального работника, чтобы выяснить причины моего отсутствия на занятиях. Стук в дверь – и Ба-Ба вздрагивает, уверенный, что теперь‑то его точно депортируют. Но нет, это просто сотрудница управления по защите детей, женщина, которая обводит взглядом комнату, нахмурив брови, а потом утешает Ба-Ба, когда он роняет измученное лицо в ладони, не в силах держать защитную броню.

К тому времени, как Ба-Ба приезжает в Канаду, мы с Ма-Ма уже успеваем съездить на лето в Китай; наши новые документы – страховка, позволяющая нам путешествовать и возвращаться, впервые за все это время. На родине я отпускаю на свободу те части себя, которые заперла когда‑то вместе со своим велосипедом. Я обнаруживаю, что если в английском я стала логичной, отстраненной, зачерствевшей, то в китайском остаюсь эмоциональной, теплой, по-прежнему нежной. Я с удивлением обнаруживаю, что по-прежнему остаюсь тем ребенком, чьи ноги сами бегут к свету лица Е-Е.

После обходного маневра через Канаду по тем документам, которые приготовила для него Ма-Ма, Ба-Ба неожиданно встречает нас у порога Лао-Лао, по-прежнему украшенного узорами, вырезанными из красной бумаги, оставшимися от празднования лунного Нового года, которое состоялось пять месяцев назад. Это зрелище возвращает меня на другую сторону моего детства, и я словно впервые вижу его в аэропорту имени Джона Фицджеральда Кеннеди. Эти долгие годы – он несет их след на своем лице.

Через месяц мы втроем садимся в направляющийся в Торонто самолет, впервые отправляясь в Северную Америку, которую нам позволено называть домом. Мы тогда еще не знаем, что, легальный или нет, наш дом больше не существует.

В тишине и покое Канады оказывается слишком много места для голосов и страхов в голове Ба-Ба. Солнечный свет слишком ярко освещает линии разлома, которые предшествующие годы проложили через нашу семью. Новые возможности открываются перед нами, но мы не способны заглянуть дальше бритвенных лезвий, которые отрастили для самозащиты в Прекрасной стране.

Мы не понимаем, что нам делать со стабильностью.

Ма-Ма и Ба-Ба твердят мне никому и никогда не рассказывать всей правды о времени, проведенном в Америке, поэтому я беру себе имя Джули и начинаю скрывать ту усталую маленькую девочку – девочку, которая бродила по рыборазделочному цеху в голубом струящемся комбинезоне; девочку, которая состригала нитки ножницами, слишком большими для ее рук. Когда я добираюсь до стоматолога, он спрашивает, что за ужасные события происходили в моей жизни, раз мои зубы в таком состоянии. Мне не удается придумать ничего лучше, чем покаяться, что я никогда не чистила их, что мой любимый перекус перед сном – лимонад с конфетами. Он читает мне длинную лекцию, пока я лежу в роскошном пыточном кресле, а когда отпускает, не дает традиционный леденец на палочке, который потом я вижу в руках белой девочки моего возраста.

В те годы, пока мы живем в Канаде, мои попытки скрывать эту маленькую девочку не отличаются последовательностью. Она прячется за занавесками и под кроватью, всегда оставаясь отчасти на виду: тут грязная кроссовка, там синюшная, раздутая рука. Я игнорирую признаки ее присутствия, сосредоточиваясь на чем угодно другом. Смотрю на своих коллег на многих временных работах, на которые устраиваюсь, пока учусь в старших классах, и делаю вид, что я точно такая же, как все остальные, словно моим первым рабочим местом была не «потогонка», словно я уже не ощущаю на загривке жаркого дыхания нищеты и голода. Я смотрю на Ма-Ма, которой становится то хуже, то лучше, и на Ба-Ба, у которого ярость, страх и паранойя сменяют друг друга, когда сцены из детства снова и снова разыгрываются перед его отсутствующим взглядом. А пристальнее всего я смотрю на труп их брака, гниющий в склепе, который мы выстроили втроем.

* * *