Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Должно быть, к этому моменту у нас прибавилось денег. Мне это стало понятно только задним числом, поскольку учеба Ма-Ма наверняка что‑то да стоила, а Ба-Ба начал по воскресеньям ходить в спортзал. К тому же Ма-Ма нашла новый рецепт приготовления курятины, и теперь время от времени у нас на ужин появлялась на столе целая копченая курица. Однако в тот момент я этого не замечала. Если не считать копченой курицы, моя жизнь в основном оставалась прежней, и я была благодарна за это. Я жаждала хоть какого‑то постоянства, даже если это означало существование, ненавистное для Ма-Ма.

После того как Ма-Ма заканчивала готовить ужин, мы втроем садились за шаткий общий стол в кухне, с ржавыми металлическими ножками и белой столешницей в зеленую и голубую крапинку. Ма-Ма и Ба-Ба все чаще ссорились, меча друг в друга режущие слова через обеденный стол. Споры всегда были об одном и том же: Ма-Ма хотела уехать, перебраться в другое место, а Ба-Ба протестовал. Куда мы поедем? Мы такие же американцы, как любая соседская семья. Это заставляло Ма-Ма плеваться ядом: Что ж такого хорошего в этой твоей Америке, где нас смешивают с дерьмом? Или: Да что ты за трус такой, что так боишься перемен?

Я же сидела молча, нагнув голову над тарелкой, стараясь удержаться от слез, набивая рот рисом и обжаренным картофелем.

В другие моменты – лучшие моменты – Ма-Ма с Ба-Ба вдвоем набрасывались на меня. Во время таких ужинов они ругали меня за то, что я растолстела и отрастила себе кривые зубы, из-за которых все мое лицо кажется перекошенным. Стоило им добраться до этой темы, и они уже не слезали с нее до конца ужина, а иногда и до конца вечера. Я никогда никем не стану, говорили они, с таким жирным и асимметричным лицом. И никто никогда не скажет мне эту правду в глаза, кроме них. Это их работа – выговаривать мне за мои недостатки, пояснял Ба-Ба, потому что кто еще станет это делать? Остальному миру доверять нельзя. Все остальные могут только лгать мне из вежливости. Эти ужины сбивали меня с толку: я не понимала, что должна чувствовать. Большей частью я радовалась тому, что Ма-Ма и Ба-Ба для разнообразия выступали на одной стороне. Теперь это случалось редко, и я ощущала теплоту и защищенность, когда они объединялись, пусть даже против меня. Однако в то же время я как никогда остро чувствовала свое одиночество, когда Ма-Ма принималась критиковать меня наперебой с Ба-Ба, потому что нередко бывало так, что считаные минуты назад, наедине, она же перечисляла мне все поступки Ба-Ба, в которых он показал себя как человек плохой и эгоистичный.

Это были единственные трапезы, когда я не могла доесть то, что лежало у меня на тарелке. Я расстраивалась, но должна была глотать свои чувства, пока они не превращались в боль в животе, вытеснявшую чувство голода. Видя это, Ма-Ма и Ба-Ба принимались сетовать на мою избалованность. Как смею я не доедать пищу, которую они мне дают?! Неужели я не знаю, что еда стоит денег, а денег у нас нет? Я слишком избалована, и мне это во вред, говорили они, и я получаю слишком много любви.

Это лишь прибавляло мне и растерянности, и боли в желудке. Если я такая жирная, а мы такие нищие, почему они хотят, чтобы я больше ела?!

Я верила всему, что они говорили во время этих ужинов, как верила всему, что рассказывала мне Ма-Ма. Мне и в голову не приходило задумываться о том, что они могут быть неправы. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что не стала жирной, вовсе нет. Я продолжала пропускать завтрак, обходясь бесплатным обедом в школе и теми крохами пищи, какие удавалось добыть либо по пути домой, либо в нашей общей кухне. Но я пухла от еженедельного бесплатного обжорства в «Макдоналдсе» с Лао Джимом. Примерно час после этих поездок был единственным за всю неделю временем, когда я чувствовала себя сытой – почти приближаясь к тому ощущению сытости, которое было некогда знакомо мне в Китае.

Фотографии собственного лица того времени напоминают мне мультик, который я однажды видела по телевизору в Китае. Мальчик сидел на корточках над лягушкой и тыкал ее палочкой. При каждом «тыке» подбородок лягушки раздувался все больше и больше. С каждым «тыком» ее кожа натягивалась все сильнее, становясь все менее зеленой и все больше белея. Прямо как мое лицо: широкое и становившееся все шире с каждым посещением «Макдоналдса» – не от перекармливания, а от недоедания. На самом деле, моя полнота имела ту природу, которая свойственна лишь беднякам: ее порождал излишек натрия, излишек консервированных продуктов.

Что касается моих зубов, к тому моменту я уже почти три года ни разу не была у стоматолога. Я была благодарна уже за то, что большинство моих зубов все‑таки оставались ровными, не считая нижнего правого клыка, который выступал (и выступает по сей день), заклинивая мне челюсть каждый раз, когда я закрывала рот.