Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Не ходила я и к окулисту. Все, что писала на школьной доске миз Гласс, день ото дня сильнее расплывалось перед моими глазами. Мне приходилось зависеть от помощи соседей по парте, которые произносили вслух слова и числа.

Не раз по ночам я просыпалась от боли в ногах, такой пронзительной, что не могла ими пошевелить. Могла только сжимать их руками и перекатываться с боку на бок, изо всех сил стараясь делать это тихо, пока все‑таки не просыпалась Ма-Ма – а она всегда просыпалась – и не заверяла меня, что это просто боли роста, что я их скоро перерасту. Говоря это, она передвигалась на мой край постели, садилась и массировала мне ноги. Мне удавалось снова уснуть только в коконе из ее нежного шепота и сильных рук.

Наша семья лучше всего сплачивалась перед лицом боли.

* * *

Некоторые выходные и праздники мы проводили с двумя другими семьями, выходцами из Северного Китая, тоже жившими на грани бедности и не имевшими возможности поехать домой, чтобы побыть со своими настоящими родственниками. Ба-Ба учился в школе вместе с матерью одного семейства и отцом другого. После каждой нашей встречи с ними Ма-Ма и Ба-Ба говорили, что не стали бы выбирать этих людей в друзья, если бы мы все по-прежнему жили в Китае. Но теперь мы были в Америке, так что ж поделать?

У каждой из этих других семей было по одному сыну. Все мы были обречены не иметь братьев и сестер – благодаря политике «одного ребенка», которая проводилась на родине. Один мальчик был на год младше меня, умен, эксцентричен и довольно мил. Росточком он не вышел и имел своеобразную внешность безумного гения, вечно размышляющего над какой‑то грандиозной идеей. Другой, на несколько лет старше меня, был полным придурком. У меня редко возникало желание о чем‑либо разговаривать с ними, но Ма-Ма говорила, что у нас нет возможности перебирать близкими людьми, когда мы так далеко от дома. Может быть, утешала я себя, это немножко похоже на семью с настоящими братьями.

Наши совместные сборища никогда не бывали особенно роскошными. Все три семейства поочередно принимали у себя гостей. Одна семья жила в Бруклине, как и мы, а другая – в Квинсе. Внутри наши квартиры были почти одинаковыми: двухкомнатные, скудно обставленные подобранными на обочинах сокровищами. Уютную атмосферу в каждой из них создавали аппетитные запахи, выдававшие северокитайскую домашнюю кухню. Зимой мы чаще собирались в домах других семей, потому что у них были собственные кухни (и ванные комнаты, кстати говоря, тоже), а именно там и проходили наши сборища, чтобы можно было греться теплом от готовящейся еды. Мы – и дети, и взрослые – садились в кружок на складные стулья вокруг обеденного стола. Стол порой был так заставлен закусками, которые готовили все, а гости приносили с собой, что казалось, он не выдержит их веса и рухнет. Иногда на нем появлялись арахис и подсолнечные семечки, а если особенно везло, то даже маленькие кусочки шоколада. Дети сидели тихо, пока родители разглагольствовали о том, как прекрасна была жизнь в Китае, как безнадежно ужасна была жизнь в Китае, как сильно они по нему скучают и как они совершенно по нему не скучают.

Взрослые практически не обращали внимания на детей, и меньше всего его доставалось мне, девочке. А когда меня все же замечали, это было совершенно не так, как некогда в Китае. Никто больше не говорил, какая я красавица. В основном говорили, какая я умная, как хорошо воспитана и какая взрослая. Гуай. Дун ши[75]. Это была единственная ценность, которую я имела в Америке.

Я воспринимала это как лишнее доказательство того, что Ма-Ма и Ба-Ба правы: другие взрослые не могли прямо сказать, что мое лицо – жирное и кривое, поэтому им приходилось хвалить что‑то еще. Им не приходило в голову, что я помнила, как в Китае все наперебой говорили, что я настоящая красавица и наверняка когда‑нибудь буду сниматься на телевидении. Я несла эту безмолвную утрату с собой из комнаты в комнату, из дома в школу, лелея ее и преисполняясь решимости компенсировать потери во внешности решительностью и трудолюбием.

Эту идею я отчасти почерпнула из сериала, который мы смотрели с другими семьями. «Бэйцзин чжэнь цзай ню юэ», или «Пекинец в Нью-Йорке», стал книгой-хитом и сериалом в Китае еще до того, как мы оттуда уехали. Однако посмотрели мы его только в Нью-Йорке, беря напрокат видеокассеты на деньги, которые собирали вскладчину все три семьи. В сериале шла речь о молодом человеке из Пекина, который поехал вслед за своей женой в Нью-Йорк. В сериале они жили жизнью, похожей на нашу, но несколько смягченной телевизионным лоском. Мы смотрели, как они преодолевают трудности с английским, деньгами и новым американским образом жизни. Мы смотрели, как они проходят собеседования и трудятся на тех же случайных работах, по которым мыкалась Ма-Ма. У главного героя даже фамилия совпадала с моей и Ба-Ба.

– Ма-Ма, какой смысл смотреть нашу собственную жизнь по телевизору? – спросила я во время одного такого сборища.

– Ну, правда ведь приятно знать, Цянь-Цянь, что мы не одни такие?