Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Много лет после смерти Ай-А-И меня преследовал повторяющийся сон.

Ма-Ма, Ба-Ба и я едем в старом китайском поезде – таком же, какой когда‑то возил нас с Ма-Ма в Шанхай. Мы бежим от мужчин в форме. Перебегаем из одного вагона в другой, потом в третий и так далее, пока не добираемся до первого, того, что в голове поезда. Заглядываем сквозь окошко в кабину машиниста. Машиниста не видим, вместо него – мужчина в форме, с глазами-бусинками, глядящими на нас.

Я кричу, но Ба-Ба закрывает мне рот рукой. Потом поворачивается, открывает боковую дверь вагона, и мы трое выпрыгиваем, все разом, на поросшую травой лужайку. Падать не больно, и мы катимся, все одновременно, а потом поднимаемся на ноги. Оборачиваемся и видим, как за нашими спинами один за другим прыгают из поезда мужчины в форме. Мы снова пускаемся в бегство, но каждый раз, когда я оглядываюсь, на поле становится все больше мужчин. Вскоре оно уже все зеленое – не от травы, а от их формы. Я бегу изо всех сил, притормаживая только тогда, когда Ма-Ма и Ба-Ба отстают от меня.

Через какое‑то время – всегда через какое‑то время, – когда усталость уже ползет вверх по моим ногам и туловищу, мы видим изгородь из цепей на столбах, тянущуюся поперек всего поля, сколько хватает глаз. Издалека кажется, будто между звеньями изгороди висят лампочки и воздушные шарики. У нас нет выбора, кроме как продолжать бежать, пока мы не доберемся до изгороди. Мужчины в форме преследуют нас.

Они всегда преследуют.

И тогда, как раз в тот момент, когда я поворачиваюсь и вижу, как они протягивают руки, чтобы схватить Ма-Ма и Ба-Ба, мир наполняется громкими звуками хлопков.

Брызги оседают на моем лице.

Я поворачиваюсь к мужчинам в форме, но они куда‑то подевались.

Я поворачиваюсь к Ма-Ма и Ба-Ба, но и их нигде нет.

Поле опустело, я одна – всегда одна, – и тут до меня доходит, что трава на нем больше не зеленая. Она теперь красная.

Я поворачиваюсь к изгороди, и меня настигает осознание, что это не шарики торчат между звеньями.

Это человеческие головы, раздутые и налитые кровью, жидкостью, гноем.

Каждая из них глядит безжизненными глазами на меня, а потом куда‑то вдаль, мне за спину.

Я стою, не способная пошевелиться, а головы, одна за другой, лопаются и взрываются мне в лицо.

Глава 18Нормальность

В то время как мои ночи начали заполнять ужасные сны, жизнь пришла к такому близкому подобию нормальности, которое я даже не считала возможным в Америке. Именно это пугало Ма-Ма: она начала все чаще говорить, что нам нужно что‑то менять, нужно переехать, убраться из этой страны, которая отказывается нас признавать. Но даже этот рефрен – наряду с моими неубедительными уверениями, что нужно просто делать шаг за шагом – стал своего рода частью обыденного порядка. Мои воспоминания о тех днях начали сливаться друг с другом – насколько мне представляется, так обычно происходит с воспоминаниями о любом детстве без особенно ярких событий.

Однако я четко помню, как в четвертом классе впервые осознала, что могу быть умнее некоторых взрослых. А конкретнее – одного взрослого человека. Моей учительницей в том году была миз Гласс. Я воспринимала ее как бабушку. У нее были ярко-рыжие волосы и маниакальная энергетика человека, который не в состоянии достаточно долго сосредоточиваться на одной мысли. Казалось, что она постоянно пыталась угнаться за потоком мыслей в своей голове. Понимание, что я проворнее и смышленее взрослого человека, несущего за меня ответственность, невероятно бодрило. Я почти всегда знала, что скажет миз Гласс, раньше, чем она успевала произнести свою реплику. Из-за этого у меня сложились ужасные привычки, которые сопровождали меня до конца моего школьного обучения. Большую часть уроков я ловила ворон, валяла дурака и вела обратный отсчет секунд (под недовольные порыкивания собственного живота), оставшихся до обеда.

Примерно такой же – по крайней мере в начале учебного года – была и моя домашняя жизнь. Я возвращалась домой на метро и делала уроки, сидя перед своим телесемейством с PBS: «Вишбоном» и «Волшебным школьным автобусом». В те дни, когда Ба-Ба не задерживался в офисе допоздна, он часто приходил домой первым. Спрашивал, как у меня дела в школе, а потом безраздельно завладевал телевизором.

Если первой приходила Ма-Ма, она тоже расспрашивала меня о школе, а потом рассказывала о своем дне: о том, как она боится, что Ба-Ба ей изменяет, как жаждет, чтобы наша жизнь стала другой, как тревожится из-за своей учебы. Тревожило ее многое, в том числе и возражения Ба-Ба против того, чтобы она вообще училась. Так продолжалось до тех пор, пока не возвращался домой Ба-Ба, после чего Ма-Ма уходила в кухню, чтобы там молча готовить ужин.

Я предпочитала дни, когда Ма-Ма приходила первой, потому что, хотя родители тратили одинаковое количество времени на расспросы о моих делах, общение с ней приносило большее ощущение близости и меньшее – моего эгоизма, ведь она тоже рассказывала о своем дне и спрашивала совета.