Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Насколько я помню, они тогда только‑только переехали в квартиру с двумя спальнями в Квинсе – то ли в Форест-Хилле, то ли в Элмхерсте: эти два района в моем сознании сливаются в один. Это была самая лучшая американская квартира, какую я видела не по телевизору, даже лучше квартиры Элейн. Кухня в ней соединялась с гостиной, так что у них была комната, способная вместить настоящий обеденный стол, вокруг которого стояли стулья из того же гарнитура. За пределами Китая я еще ни разу не видела собственными глазами такой красивой мебели.

Ян А-И забрала меня и привезла в свою красивую квартиру незадолго до ужина, и я провела немало времени перед едой, любуясь их обеденным гарнитуром. Из самого ужина мне запомнились всего три вещи. Во-первых, мне пришлось попросить вилку. Моя рука все еще напоминала хорошо накачанный мяч; я не могла пользоваться палочками несколько дней, а взять с собой пластиковый гибрид ложки с вилкой, который потихоньку умыкнула из больницы, забыла. Во-вторых, все, что лежало на тарелках, было коричневого цвета, и когда я сумела кое‑как поднести пищу ко рту, меня постигло жестокое разочарование: вся еда была одинаковой на вкус, соленой и жестко-резиновой, как пережаренные школьные обеды. Я с тоской вспомнила больничную еду и понадеялась, что, несмотря на мое отсутствие, Ма-Ма все же не забудет оставить для меня желе. В-третьих, меня полностью исключили из разговора за столом. Ян А-И и ее муж беседовали так, будто меня там вообще не было. Хотя их сын пару раз пытался заговорить со мной, он был слишком стеснителен и уже вкусил ненависти к родителям, свойственной детям на пороге отрочества, которую мне еще только предстояло познать. Мы с ним сидели на своей стороне стола, старательно жуя, жуя, жуя пересоленную еду, а взрослые все жужжали и нудели то об одном, то о другом. Только после ужина, когда я взялась мыть посуду, а сын Ян А-И ушел в свою комнату, она впервые обратилась ко мне.

– Ван Цянь, – сказала она без тени улыбки, – ты знаешь, что люди говорят, будто моя семья имеет низкий уровень дохода?

Я этого не знала. Даже не представляла, что люди могут так говорить о других. Но Ян А-И меня пугала, поэтому я кивнула.

– На самом деле всех нас называют малообеспеченными, всех друзей твоего отца, хотя в Китае мы жили очень хорошо.

Еще кивки.

– Но тебя и твоих родителей даже малообеспеченными назвать нельзя.

Еще один мой кивок, на сей раз более медленный.

– Потому что если считать, что в Америке у моей семьи низкий уровень дохода, то у вас вообще никакого дохода нет, – припечатала она.

Никто никогда не говорил мне ничего подобного. Я не сразу поняла, о чем она толкует, и потрясение несколько смягчило этот болезненный укол. Зато потом, когда я лежала на жестком диване в гостиной, заставляя себя уснуть, эти злые слова вернулись ко мне. Я не ощущала желания заплакать, как было дома у Элейн, потому что была слишком занята распутыванием загадки, которую задала мне Ян А-И. Что это означает – что у нас нет никакого дохода? Ба-Ба и Ма-Ма зарабатывали деньги. Я видела эти деньги. Я тоже зарабатывала какие‑то деньги. Мне это все не приснилось. Но я понимала, что Ян А-И зажиточнее нас. Достаточно было посмотреть на этот стол, на этот диван. К тому же Ма-Ма говорила мне, что они богаче нас потому, что Ян А-И нашла способ постоянно продлевать свою визу – чего по собственной тупости, как она сказала, не смог сделать Ба-Ба.

Вернувшись в то воскресенье домой, я сказала Ба-Ба, что хочу провести следующие выходные у кого‑нибудь другого.

– Почему? – удивился он. – У них такой красивый и дорогой дом. И наверняка тебя вкусно кормили.

Я не хотела говорить Ба-Ба, что у нас нет никакого дохода. Ему не нужно было это знать.

– Я не хочу быть в дорогом доме. Там было слишком грустно.

Ба-Ба не стал мучить меня вопросами, и его взгляд снова унесся куда‑то далеко, но в следующую пятницу из больницы меня забрала подруга Ма-Ма, Ву А-И.

Ву А-И была одной из новых подруг Ма-Ма, появившихся у нее после поступления в магистратуру. Она была не такой устрашающей, как Ян А-И, но тоже не особенно мне нравилась. В ней чувствовалась какая‑то поверхностность. Уже одна ее внешность напоминала мне о том, что говорила Ма-Ма еще пару лет назад: что женщина может быть прекрасна, не будучи красавицей, но не может быть красивой, не имея достоинства.

Когда Ву А-И приехала забрать меня из больницы, на ее лице было столько косметики, что она напомнила мне стюардессу в самолете, которым мы прилетели в Америку много лет назад. Не помню точно, во что она была одета, но это были вещички яркие, шелковистые и с логотипами, какие я видела в подземке на женщинах настолько высококлассных и элегантных, что они составляли резкий контраст с потускневшим граффити на грязном алюминии.