Прекрасная страна. Всегда лги, что родилась здесь

Тебе нет нужды доказывать, что ты особенная. К тому же неужели ты действительно думаешь, что сможешь конкурировать с богатыми белыми детьми на Манхэттене? Их родители много зарабатывают; они платят за всякие вещи, о которых мы даже не знаем. Тебе будет слишком трудно.

Представляешь, как будет печально, когда тебя отчислят? Как позорно! Какая потеря лица!

Голос Ма-Ма был бы решающим в нашем споре, но ей было не до того, и вопрос о том, где я буду учиться в следующем году, был недостаточно важен, чтобы тащить его к ней в больничную палату.

Так что я приняла решение самостоятельно. Я рассудила, что если Ба-Ба прав, то я в любом случае не поступлю, и от того, что попытаюсь сделать это без его ведома, вреда не будет. В самом худшем случае ничего не изменится. Я не понимала, что он имеет в виду под «потерей лица». Мне казалось, получить отказ – примерно то же самое, что вообще не попытаться; возможно, второе было даже хуже, потому что потом я бы всегда мучилась вопросом: «А что было бы, если бы я попыталась?» Возможно, дело было в голосе Ма-Ма внутри меня, который говорил мне, что я могу сделать все, чего не сделала она сама, но жалела, что не попыталась; который обещал мне, что все, что я вижу, все, чему я завидую, может быть моим при условии, что я решу сделать это своим.

Я самостоятельно поехала в школу-лабораторию на метро и побывала на собеседовании, не обмолвившись об этом Ба-Ба ни единым словом. Как и в самой первой школе, которую я увидела в Америке, в школе-лаборатории были охранники и металлодетекторы. Но еще там были дети всех оттенков кожи. Мне подсказали, что надо пройти по одному коридору, потом по другому, и я, пока шла по ним, старалась ничем не показать, насколько меня ошарашили тамошние ученики, такие взрослые и высокие, и то, какие там коричневые и пустые коридоры, насколько иначе они выглядят без ярких детских рисунков в стиле «палка-палка-огуречик» и птичек с гипертрофированными клювами и крыльями. Дойдя, наконец, до нужного кабинета, я обнаружила в нем темноволосого мужчину, такого низкорослого, что его туловище было короче спинки огромного офисного кресла. У этого мужчины были карие глазки-бусинки, изучавшие меня настолько пристально, что если бы я увидела его в метро, то перешла бы в другой вагон. Но во время собеседования мне было некуда деваться, кроме как продолжать сидеть под его изучающим взглядом, чувствуя себя маленькой, испуганной и думая, что я приняла неверное решение, не сказав Ба-Ба, куда еду. А что, если этот мужчина добьется моей депортации? Что, если он похитит меня? У Ба-Ба было достаточно проблем. И мои точно были бы лишними.

Но человек с глазами-бусинками не делал ничего особенного, только задавал мне самые обыденные вопросы: какие предметы мне нравятся (английский), а какие нет (естествознание – я назначила его на эту роль в прошлом году, когда мне стало тошно от того, что я была единственной ученицей в классе, у которой не было нелюбимого предмета). Еще он спросил, какую книгу я сейчас читаю. Мне показалось, он рассчитывал только на один ответ, хотя в тот момент я читала пять разных книг – одна была для метро, две для дома и две, разумеется, для посещения туалета, в зависимости от настроения. Поэтому я назвала ему книгу «для метро», которую взяла в тот день с собой: «Элис в восхищении»[92]

. Еще много лет я размышляла о том, какой счастливой случайностью оказалось то, что в заглавии книги было сложное слово «восхищение», которое я посмотрела в словаре всего за пару дней до собеседования, когда наткнулась на эту книгу в библиотеке.

Похоже, то, что я упомянула именно эту книгу, произвело на мужчину впечатление, словно он ее знал и словно она была очень известной, но это никак не могло быть правдой: вся серия книг об Элис была посвящена девочке, которая росла в семье с отцом и братом. Мама Элис умерла от лейкемии, когда она была совсем маленькой. На учителей-мужчин, как я уже знала к тому времени, редко производили впечатление истории о девочках. Мистер Кейн всегда советовал мне читать что‑нибудь «более стоящее», например, «Топор»[93]. Но я не понимала, почему «мальчиковые» истории о взрослении считаются более стоящими, чем «девочковые». И все равно, как только мой язык споткнулся на заглавии «Элис в восхищении», я пожалела, что не назвала вместо него «Топор».