Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Чтобы улучшить делопроизводство, старые свитки заменили на тетради. С типичным для законов поучением указ объясняет, чем тетради лучше: при записи на столбцах много бумаги расходуется впустую, поскольку текст писали только на одной стороне. Столбцы расклеиваются от влажности, их часто съедают мыши. При многолетнем хранении свитки часто теряются. Но тетради лежат стопкой, их можно переплести в книги, которые хранятся намного лучше. Документы за один год следует переплетать в один том, в уголках страниц ставить их номера, а в названии книг указывать типы документов, чтобы подьячие могли легко найти нужное дело. Готовые документы должны были подписать воевода, подьячий или дьяк[507].

Эти изменения также были введены очень быстро. В рассмотренных делах до 1701 года включительно сохранялось пользование простой бумагой и столбцовой формой, что понятно, поскольку было непросто передать новую информацию и бумагу на границы империи. Но к 1704 году дела из Арзамаса, Шацка и других мест на Средней Волге велись уже в тетрадях[508]. Предполагалось, что все страницы тетради будут написаны на гербовой бумаге, но в известных нам делах «орленая» бумага начинает преобладать только около 1720 года. Одно дело, тянувшееся с 1714 по 1720 год, велось без единого листа гербовой бумаги, а в другом деле 1720 года гербовая бумага была использована всего несколько раз. Поскольку указ 1719 года разрешил использовать обычную бумагу, если были уплачены пошлины, вероятно, эти документы принимали как законные[509].

Самый почерк и язык документов тоже изменились. Арзамасские дела 1704–1727 годов демонстрируют то, что А.Е. Чекунова назвала «полисемией» старой и новой терминологии. В тексте петиций 1715 и 1718 годов вперемежку встречаются старые и новые термины «челобитье» и «прошение», означающие одно и то же. Новые термины для разных видов документов: «доношение», «протокол», «промемория», «экстракт» – заменили такие московские термины, как «отписка» или «указ», или начали упоминаться наравне с ними. Использование традиционных кириллических цифр продолжалось даже после введения нового григорианского календаря; применение арабских цифр для обозначения года впервые встретилось нам в записях 1727 года[510].

К тому времени как в 1720 году в Генеральном регламенте опубликовали глоссарий русских эквивалентов иностранной канцелярской терминологии, многие новые титулы, термины и фразы уже были в ходу около двадцати лет. Уже в 1702 году определили новую форму обращения для прошений, и к 1704 году мы встречаем ее в документах. Челобитные московского времени начинались традиционно в дательном падеже: «Великому государю, царю и великому князю имярек всея Руси/Великия, Малыя и Белыя Росии». Петиции петровского времени начинались новой формулой в именительном падеже: «Державнейший царь и государь милостивейший»[511]. Прочие титулы появлялись позже: начиная с января 1722 года и по меньшей мере до конца 1724 года петиции адресуются «Петру Великому, Отцу Отечества». После смерти Петра приветствие стало еще более пышным: «Всепресветлейшая, державнейшая великая государыня императрица Екатерина Алексеевна, самодержица всеросийская»[512].

К удивительным аспектам петровских реформ относится изменение почерка. Изящный курсив XVII века – скоропись – исчез, буквы стали крупнее, начертание – угловатым и вертикальным. Л.В. Черепнин приписывает это изменение влиянию гражданского алфавита, то есть упрощенному написанию букв, разработанному амстердамским издателем Петра I около 1708 года для печатания светских текстов. В то же время реформаторы петровского делопроизводства создавали новый литературный язык, который не был, как часто считается, основан на московском бюрократическом языке; скорее это была, как считает В.М. Живов, попытка вырастить из разговорных корней «простой» язык. Живов показал, что документация впитывала новый «простой» язык по мере его развития, поэтому за несколько поколений исчезла потребность в отдельном канцелярском языке, существовавшем в Московском царстве[513]. «Простой» – понятие относительное, большой поток иностранных заимствований делал понимание петровских документов непростой задачей.