Преступление и наказание в России раннего Нового времени

Несомненно, насилие, творимое царем, было символично. Изначально любая жесткость, исходящая от фигуры, облеченной суверенитетом, имеет священный и жертвенный характер. Монарх занимает исключительную позицию, обладая правом убивать ради сохранения общественной стабильности. В древних обществах ритуальные жертвы (будь то животные или люди), приносимые носителями суверенитета (будь то жрецы или цари), канализировали насилие. В современных обществах эту роль приняли на себя судебные системы и установленное законом наказание. Но монарх обязан избегать чрезмерности. Его насилие – на войне, в сложных ритуалах принесения в жертву животных или людей; в смертной казни – должно быть умеренным и упорядоченным и действовать с целью защитить общество, а не обескровить его. Это – истинная связь между властью правителя и насилием. Жестокость Ивана IV вышла далеко за эти рамки. Да, его дела принимали формы, которые в народе опознавались как очистительные (огонь, вода, расчленение). Но еще они были унизительны, носили садистский характер и, что главное, творились беспорядочно. Царь не просто искал изменников и преступников, он убивал направо и налево. Такое поведение не только нарушает христианское представление об ангелах отмщения; теоретически оно дестабилизирует общество, приводя к тому же итогу, о котором писал Джорджо Агамбен в рассуждениях о массовом насилии XX века: исключение становилось пугающей нормой. Даже Д.С. Лихачев и А.М. Панченко, помещавшие опричнину в контекст уникального «юмора», свойственного самодержцам, признавали, что затянувшаяся шутка перестает быть смешной и переходит в свою противоположность, в данном случае – в невероятную жестокость[863]. Если бы царем руководило ощущение апокалиптического предназначения, он мог бы обратиться к церковным и светским судам. Если его и вдохновляли на убийства апокалиптические размышления того времени, он разил, не разбирая правых и виноватых. Его жестокость не была священной ни в христианском, ни в теоретическом смысле, она была иррациональной, а может быть, и безумной.

Но для нас важно, что насилие опричников намного превосходило нормы судебной практики XVI века. Даже Булычев признает, что правовая практика не включала многих символических видов казни, применяемых царем (например, казнь через натравливание животного), и тем более не прибегала к неумеренной жестокости[864]. Даже в период Опричнины бояре и чиновники проводили суды и расследования, миловали и отпускали на поруки, назначали телесные наказания и законную казнь. Опричнина закончилась, система осталась.

От Годунова до Смутного времени

Возможно, лучшим показателем того, что насилие опричнины не представляло собой норму, является то, что в период правления Федора Иоанновича и Бориса Годунова (1584–1604) судебное преследование и наказание за особо тяжкие преступления вернулось к образцам эпохи до 1560-х годов. В.А. Рогов утверждает, что именно из-за ужасов опричнины элиты стремились восстановить порядок судопроизводства и избежать перегибов. Когда в документах, подтверждавших восшествие на престол Бориса Годунова в 1598 году, утверждалось, что цель его правления – «да судиши люди твоя правдою… судом истинным» и поддерживать «правду и множество мира», эти традиционные общие фразы отвечали тревогам того времени[865].

Нарративные источники о правлении Бориса Годунова – свидетельства иностранцев и летописей – проникнуты антигодуновскими настроениями, распространявшимися всеми властями, пришедшими ему на смену в хаосе Смутного времени, главным образом в сочинениях, исходящих из лагеря Лжедмитрия I (1604–1606), царя Василия Шуйского (1606–1610; летопись «Иное сказание») и Романовых (пришли к власти в 1613 году; «Новый летописец» и другие источники). Спустя одно поколение после смерти Годунова широко распространились обвинения его в убийстве царевича Дмитрия и сведения о его беззастенчивых амбициях, подхваченные и получившие свое развитие в будущем в произведениях поэтов, историков и композиторов. Таким образом, тем удивительнее, что современные источники – даже враждебные – почти единодушно хвалят Годунова за его владение «искусством управления». В биографическом наброске князя И.М. Катырева-Ростовского, например, Годунов восхваляется за ум, щедрость к бедным, строительство укреплений и лишь после этого подвергнут осуждению за «ко властолюбию несытное желание». Исаак Масса, язвительно порицавший Бориса и его «более жестокую» жену за постоянное стремление к власти путем интриг, в итоге хвалит Годунова за то, что он «издал добрые законы и привилегии», за улучшение безопасности на городских улицах и прежде всего за восстановление закона и порядка: «Он был великим врагом тех, которые брали взятки и подарки»[866].