Преступник номер один. Нацистский режим и его фюрер

По-видимому, Гитлер и часть генералов, поддерживавшая его точку зрения, уже летом 1941 года сомневались в возможности быстрого завершения похода и именно потому пытались захватить поскорее промышленные ресурсы юга Советского Союза. Напомним, что еще 11 августа в дневнике Гальдера появилась запись, которая явно расходится с его победными реляциями, написанными до этого, а отчасти и после: «При рассматривании общего положения становится все более ясным, что русский колосс… нами недооценивался. Эта констатация относится ко всем организационным и хозяйственным сторонам, к средствам сообщения и особенно к чисто военным возможностям».

Однако Гальдер не был в состоянии сделать из своего признания необходимые выводы. Он продолжал поставлять Гитлеру явно преуменьшенные данные о силе и боеспособности советских войск.

В конце августа стало уже совершенно ясно, что германская армия не сможет решить задачу захвата Москвы. Но германские генералы не понимали этого в той же мере, в какой не понимал ефрейтор Гитлер. Теперь же, через четыре десятилетия, бывшая фашистская военщина и ее нынешние защитники хотят выдать свои просчеты за премудрость, утверждая, что если бы Гитлер послушался советов генералов, то Германия выиграла бы войну.

В свою очередь, Гитлер и его окружение видели в ту пору причину поражения совсем в другом — в саботаже генералов. Геббельс сообщил в своем дневнике о беседе с Гитлером по этому вопросу, состоявшейся 20 марта 1942 года: «Если бы Браухич делал то, что от него требовали, — говорил ему Гитлер, — и что он обязан был в действительности делать, наше положение на Востоке оказалось бы совсем иным. Фюрер не имел ни малейшего намерения наступать на Москву. Он хотел захватить Кавказ и тем самым поразить советскую систему в ее самом уязвимом месте. Но Браухич и его генеральный штаб считали это неверным. Браухич все время требовал наступления на Москву. Он хотел успехов ради престижа вместо настоящих успехов».

Маршал Советского Союза Г. К. Жуков в своей книге «Воспоминания и размышления» также упоминает спор между генералами и Гитлером. Он пишет по этому поводу: «Что касается временного отказа от наступления на Москву и поворота части сил на Украину, то можно сказать, что без осуществления этой операции положение центральной группировки немецких войск могло оказаться еще хуже, чем это имело место в действительности. Ведь резервы Ставки, которые в сентябре были обращены на заполнение образовавшихся брешей на юго-западном направлении, в декабре — при контрнаступлении, могли быть использованы для мощного удара во фланг и тыл группы армий «Центр» при ее наступлении на Москву».

Как бы то ни было, уже в ноябре 1941 года Гитлера впервые после начала войны стал одолевать страх. Вера его в непобедимость нацистской военной машины после этого поколебалась. В середине ноября в беседе с Гальдером он мечтал уже не о победе, а о компромиссном мире.

О чем еще говорил Гитлер в эти дни в кругу своих приближенных в ставке? Сохранившиеся записи свидетельствуют о том, что он стремился как можно дальше уйти от гнетущей реальности, направить свои мысли в сферу абстрактных рассуждений о будущем «арийской расы», об антицерковной политике нацизма, роли христианства и т. д. К этому времени относится, например, следующее упомянутое нами уже раньше «гениальное» открытие фюрера: «Христос был арийцем. Но святой Павел использовал его учение для того, чтобы мобилизовать преступный мир и создать нечто вроде прабольшевизма». Любопытны также рассуждения Гитлера по поводу того, как следует разрешить религиозную проблему, и в частности вопрос об отношении к Ватикану: «Я просто вступил бы в Ватикан, — сказал он, — и захватил бы всю эту компанию. Потом я бы сказал: «Извините, я ошибся!» — но она была бы уже в наших руках».

Лишь один раз в период зимней кампании 1941/42 г. Гитлер вспомнил в ночных своих монологах о действительности. Это было в связи с предстоявшим выступлением по случаю дня захвата власти, когда впервые после Московской битвы он должен был публично высказаться о положении на фронтах. Первоначально фюрер вообще хотел уклониться от выступления, поручив его Геббельсу. Но 18 января он переменил решение: «Все же будет лучше, — сказал он, — если вместо Геббельса 30 января буду говорить я сам. Трудность в том, чтобы, ободряя народ, держаться середины между трезвостью и демагогией». Как мы видим, вполне здравая мысль. Еще более здраво то, что высказал Гитлер в эту ночь в адрес немецкого народа, попавшего к тому времени в сети нацистской пропаганды: «Какое счастье для правительства, — сказал он, — что люди не думают. Думать приходится только при отдаче приказа и при его исполнении. Если бы это было иначе, общество (читай: фашистское общество. — Авт.) не могло бы существовать».