Презумпция вины

Зоюшка, милая, я все коротенько стараюсь писать, чтоб тебе не мучиться, но не выходит никак. Жизнь была длинная, всякая была жизнь.

Летом, месяца через два после победы, Нелька вытащила меня на танцы. Я и до войны все это не жаловала, а тут совсем не хотелось идти, но Нельке, Нелли Ильиничне, – ты ее, наверное, хоть раз, но видела – не откажешь. Пошли – значит пошли.

Неожиданно быстро меня пригласил Гена – худенький круглоголовый мальчик с жарким румянцем. Танцевали мы оба неважно, и эта неловкость нас сблизила. Руки у него были большие и всегда, даже в мороз, теплые.

Любила ли я его, когда соглашалась выйти замуж? Не помню. Может быть, и нет. Но жить с родителями стало совсем невмоготу. Домой как на Голгофу: мама сделалась сущей старухой, капризной и мелочной, а от отца все чаще пахло, как мне тогда казалось, луком – я не сразу поняла, что он пьет.

Однажды мама, разозлившись на меня за какой-то пустяк, крикнула: «Зоя никогда бы так не сделала!» У меня похолодело лицо. Отец рванулся ко мне, словно боялся, что упаду или убегу, но я продолжала стоять, стиснув зубы. Я ждала этого, ждала с момента своего возвращения. Знала, что придет время и они сравнят – не в мою пользу.

Осенью я вышла замуж. Только фамилию оставила свою – Чугуева. Не из-за родителей – из-за Зои.

Мы прорастаем на своих мертвецах, как кладбищенская земляника.

«Не смейте трогать, отравитесь, она сок из покойников тянет», – кричала мама нам с Зойкой, если мы находили между могил кустик с ягодами.

Так и я забирала у Зои по капле ее несостоявшуюся жизнь.

Забеременела я только через два года. Носила легко, шумно ссорилась с Геной, когда он пытался мне что-то запрещать, до последнего, пока Ильинична не выгнала меня, таскалась на завод. В родильное пришла пешком, с маленьким чемоданчиком – Гена работал. Позвонила в цех из автомата, передала, чтобы приходил вечером.

В отделении стояла духота, хоть ножом ее режь, и всюду лез тополиный пух вперемешку с пыльным июньским солнцем. В одном конце коридора кто-то надсадно кричал, из другого неслась отборная ругань: «Чтобы я… хоть с одним… еще раз!» Удивительно, но сколько раз я ни оказывалась в родильном, там обязательно находилась роженица, громогласно, с ветвистым матерком обвиняющая в своих муках весь род мужской.

Все пошло не так с самого начала. Боль заливала мне глаза, стекая по лбу, и застила от меня обеспокоенное лицо акушерки. «Так и должно быть, – думала я, стараясь не замечать грома крови в ушах, – все мучаются».

Когда я запрокинула голову назад и понесла чепуху, акушерка бросилась за подмогой: «Позовите Лину Львовну!»

После была только боль, алая и бесконечная. Мое тело трясли, мяли, распинали. «Если умру, – шевелилось в моей раскаленной голове, – со мной умрут и Чугуевы».

И тут на меня, как холодная вода, брызнул детский крик.

«Девочка, – произнес сипловатый, странно знакомый женский голос. – Три сто пятьдесят».

Пришла в себя я уже в палате. Холодная ладонь скользнула по лбу, и я разодрала слепленные слезами ресницы. Рядом с моей койкой стояла Лина, ленинградка из госпиталя в Ч.

– Вот и встретились, – сказала она. – Жизнь за жизнь.

Я назвала свою первенку Линой. Думала Зоей, но не решилась: еще, случалось, вздрагивала, если на улице или в трамвае звали неизвестную мне Зою.

Гена в дочери души не чаял. «Посмотри, – говорил, – какие ручки, какие пальчики! Красавица. Вся в тебя». Я угрюмо молчала: изживала в себе мясную боль родов, привыкала к материнской усталости, с неприятным удивлением ощупывала изменившееся тело, а он уже нежничал, нашептывал, пел какую-то сладкую чепуху. Никто не говорил мне, каким будет материнство. Моя собственная мать потрудилась рассказать мне о том, как работает женское тело, только тогда, когда я, зареванная, прибежала к ней, вопя, что умираю от кровотечения. Зоя тогда всласть посмеялась над моим испугом. Теперь, когда я аккуратно пожаловалась матери на трудности с Линой, она хлестнула меня коротким: «Терпи!»

Мои муки замечал только Гена. Уже потом, вскользь упоминая в разговоре со знакомыми женщинами о том, сколько всего он делал в первые месяцы, я стала замечать, как зависть сужает их глаза.

Говорят, что чужие дети растут быстрее собственных. Правда лишь отчасти: оглядываясь на Линино детство, я ловлю себя на мысли, что оно было беспощадно коротким и я не успела поймать и сохранить в себе минуты, которые уже не повторятся. Черточки от химического карандаша на дверном косяке мячиками отскакивали выше и выше от пола.

Садик, разбитые коленки, маленькие лыжи, пирог с вареньем, купания в речке, первый класс…

Как-то стоя у окна зимним вечером, я увидела, как Гена с Линой идут через двор к дому. На Лине была безразмерная необмятая шубка и красные варежки. Гена рассказывал что-то на ходу, при этом весь наклонился, обратился к дочери, к ее огромным чугуевским глазам и оттопыренной капризной губке.

Бог милосерден: ему не довелось пережить Лину. Мне выпало – их обоих.

Смерть, опалившая меня в Замошье, шла за мной по пятам.