Презумпция вины

Отец выбежал за мной на лестницу, зашептал перегаром: «Она охолонет, охолонет, дай ей время, не слушай».

Нелюбов новости почти обрадовался и сразу предложил расписаться.

Во все этом безумии больше всего я боялась за Лину: примет ли? Не сочтет ли предательством отцовской памяти?

– Ты его любишь? – только и спросила она, разглаживая ногтем зеленую обложку тетради.

Я не знала, какого ответа она ждет, поэтому опустила глаза и ответила невпопад:

– Замуж надо выходить по любви.

– И гимнастику делать по утрам.

Лина улыбнулась – губами, но не глазами. Была ли эта наивная детскость или зрелая ирония, я так никогда и не узнала.

Фрося сшила мне удачное платье, я предусмотрительно держала под грудью пышный букет. Да ничего и не было видно – аккуратный («точно девочка будет») животик стал заметен месяце на седьмом.

Нелюбов переехал из своего барака ко мне в комнату. Кажется, его все устраивало.

В марте, немного раньше срока, на свет появилась дочь. Я взглянула на нее – и это снова была не Зоя.

«Роды стремительные, ловили на лету», – смеялась акушерка. Лины-старшей подле меня не было. Она больше не работала в больнице, и никто не знал, куда она уехала. В те годы переезды из города в город стали обычным делом, но иногда мне казалось, что вовсе и не было никакой Лины, она привиделась мне в страшном бреду тяжелых родов. Так или иначе, живая или призрачная, она спасла меня и мою первенку, и я была ей благодарна.

– Тамара, – предложил Нелюбов, прилично вдетый по случаю моей выписки из родильного.

Я сразу вспомнила ту, другую Тамару, из госпиталя. О ее судьбе я знала: она вышла замуж за своего Гришу, родила двоих детей, работала в родном городе на радио. Она писала мне. Когда умер Гена, порывалась приехать и поддержать – я насилу отговорила ее.

– Так что, Тамара? Красивое имя! Царица Тамара, кажется, в Грузии правила, – Нелюбов икнул.

Я согласилась.

Теперь у меня были свои Лина и Тамара.

До Нелюбова я мало знала об алкоголизме.

После рождения Томки Нелюбов держался почти год: не то чтобы вообще не употреблял, но пил «цивилизованно», «как другие», «норму знал». Но и таким он был мне противен: я терпеть не могла вязкой речи, мутных глаз, режущего смеха и, главное, запаха. Если он лез ко мне, я бесцеремонно отталкивала его руки с цепким отцовским «охолони». Он отползал к стене и обиженно сопел. Думал, что пожалею, но во мне поднималась дикая злоба. Ему была дана длинная жизнь, а он проживал ее глупо, бесцельно. Ребенком он работал на заводе, недоедал и едва не угодил под суд за прогул. И теперь, когда все по-другому, зачем-то сам мешал себе жить.

Линке он пьяным даже нравился – ребенок, что с нее возьмешь.

– Смотри, мам, – смеялась она, – какой он сразу потешный становится.

Скоро мы перестали смеяться. Нелюбов пил широко, запоями. Его не увольняли благодаря репутации и связям моего отца, которого за пару лет до этого сместили с должности тоже «за бутылку», но по-прежнему безоговорочно уважали.

Тихое отцовское пьянство не шло ни в какое сравнение с нелюбовским.

Он приходил домой уже пьяным, и в кармане позвякивали «мерзавчики». Из-за любого пустяка глаза его белели и закатывались, он орал, плакал и смеялся страшно, стукаясь головой о стену.

Однажды январской ночью пришлось бежать к родителям полуодетой и с Томкой на руках. За мной семенила, прижимая к груди куклу Нонну, зареванная Линка. У куклы была отломана нога – Нелюбов постарался. Его раздражало, что кукла говорит «ма-ма», если ее потрясти.

Холода я не ощущала, только приятную тишину. Мне хотелось опрокинуться в перинный сугроб вместе с Линкой и Томкой, пронырнуть сквозь него в другое, счастливое. Там, быть может, к нам подойдет красивая молодая женщина со светлыми косами, я скажу: «Девочки, это ваша тетя Зоя», – и она возьмет у меня Томку. Руки застыли так, что их сводило. Одинокий фонарь оброс ореолом – так я поняла, что плачу.

После этого случая отец ходил к Нелюбову «поговорить по-мужски», но из этого мало что вышло. У отца тряслись руки, он запинался и путался в словах, а после несостоявшегося разговора пошел за «Московской» – «сучок» уже год как исчез.

Я выгнала Нелюбова сама.

Посмотрела на куклу Нонну, на ее сломанную ногу и подумала: он ведь и нам может что-то сломать. Вот хоть за «ма-му».

– Я ждал этого, – сказал он. – Я тебе никогда не требовался, ягарма проклятая!

Я едва не прыснула – нервы, да и говорил он с глупым пьяным присвистом.

Нелюбов мотался по квартире, лениво запихивая в мой чемоданчик свои вещи. Думал, удержу? Шиш! Не встретив сочувствия, равнодушно чмокнул воздух возле Томкиной щеки, Лине холодно кивнул: в мать растет, змея. Откашлявшись, начал важно, как на партсобрании:

– Елементы…

– Алименты себе оставь.

Белая филенчатая дверь закрылась за ним.

В птичьей кормушке за окном (Линкина работа) сидел свиристель: «Зой-зой! Зой-зой!» – клянусь, он мне подмигнул.

Отец встретил меня на проходной:

– Провожу?

Мы не разговаривали с матерью несколько месяцев, не помню уже, по какому поводу – у нас тогда часто случались размолвки. Отец был чисто выбрит, перелицованное пальто хорошо сидело на нем.